— Революционерам — новый мир, ученым — новую работу и свободу от морали, бандитом — легкие деньги и доход, Скуратовым — титул с властью… и кому-то из Романовых трон?
— Про трон не скажу, но да…
— А чего хочет он?
— Выясни, — отец пожал плечами. — Это уже не моя забота. Я… я сделал, что должен был. И тебе пора.
— Погоди, Светочка… вы её хотели убить или обратить?
— Светочка?
Он не понял.
Кажется, такая мелочь, как Светлана, не была достойна отдельного места в отцовских планах.
— Девушка. Ей принесли рисунки… детские…
— Это Скуратовы, — отец покачал головой. — Полагаю, пытались инициировать обращение магически инертного элемента, что должно было бы спровоцировать энергетический всплеск, который вызывал бы нарушение стабильности…
Башка болит.
— Инертный — это…
— Инертный — это инертный, — сказал он с немалым раздражением. — Нейтральный. Не восприимчивый к силе. Причём невосприимчивость эта абсолютна на уровне тварного мира, что отчасти гарантирует… — отец осёкся. — Это врожденное свойство. На таких людей не влияют внешние потоки силы. Что в свою очередь позволяет развиваться внутреннему потенциалу. В результате возникает своего рода разница давления внутреннего и внешнего мира. Что при превышении определенного порога приводит к разрыву, который сопровождается выбросом энергии, причем как условно-позитивного, так и условно-негативного ключа.
Это он научно обосновал феномен святости?
— Если выброс условно-позитивный, то он привлекает сущностей горнего мира. И порой возникает сопряжение…
И человек превращается в ангела.
Офигеть.
Нет, он гений.
Но чокнутый.
Чокнутый, мать вашу ж, гений.
— И исходя из имеющейся информации логично предположить, что их устроил бы любой вариант…
— Отвлекающий манёвр.
Все смотрят на Светочку, пока Евгений подбирается к государю, чтобы нанести удар и начать эту всю хренотень. Но я по-прежнему не могу понять — зачем⁈
— Именно. Хватит. Возвращайся, — отец направил ладонь и толкнул. — И будь осторожен. Я слишком поздно понял, насколько на самом деле безумен Роземский… думаю, и сами Скуратовы этого не понимают.
В себя я вернулся за мгновенье до перехода в реальный мир. И этого мгновенья хватило, чтобы перестать существовать и снова вернуться. А потом что-то загудело.
Захрипело.
Пятно вытянулось тоннелем, и тот, раздавшись в стороны, прошел сквозь стены. Я не видел, но я чувствовал, как он вытягивает из стен силу. И гаснут, осыпаются одна за другой руны. И железо стонет громче, чем люди. Стихает гул моторов.
И силы…
Силы вытянули из меня тоже. В какой-то момент я даже отключился.
И… я поворачиваю голову набок. Я лежу? Лежу. И не только я… Димка рядом. На боку, руки вытянуты, глаза закрыты. Дышит?
Дышит.
Орлов… тоже дышит.
Я перевернуться на живот.
— Г-гагры… — сип сбоку придаёт сил. — Мать вашу… как же я хочу в Гагры!
И хриплый этот голос окончательно возвращает меня к жизни.
— Дим… — я дотягиваюсь до Шувалова. Рука холодная, мокрая от пота. — Дим…
Живой ли?
А под руками расползается паркет, тает, будто… будто не дерево, но грязная ткань. Дешевая, к слову… надо встать.
Евгений?
Лежит, распластавшись морской звездой.
Зевс… чтоб, Димка расстроится. Груда костей… возможно ли его вернуть? И… сердце пронзил страх. Призрак? Мой Призрак!
Тьма?
Тьма отзывается сразу и разворачивает кольца, вытекая наружу, а Призрак выползает из складок её.
— Таню найдите, — я говорю вслух, хотя тени и без того понимают. И да, есть отклик. Птаха клекочет, жива… а ещё… быть того не может⁈ Получилось? У этого гребаного гения всё получилось?
Я поднимаю руку. Рана ещё кровит.
А…
Пирамидки нет.
Это её Карп Евстратович правильно сфотографировал. Хотя… ну его… тени ворчат. И Тьма делится силой. Как-то то ли от прежних переходов иммунитет выработался, то ли проклятье вовремя сожранное помогло, но Тьма почти не пострадала.
Призрак чуть сильнее, но хуже всех пришлось Птахе. И Тьма, окутав её облаком, недовоольно забормотала… а вот я пополз к Таньке. На четвереньках. Нисколько не героически, но… раз-два-три-четыре.
Масленица придёт и… и всем трындец.
Задержался у груды костей, чтобы вытащить клинок, который сунул за пазуху. Кости от прикосновения рассыпались с сухим стуком. Чтоб… надеюсь, получится оживить.
Но раз-два-три и четыре.
Масленица…
Так, мозги надо в порядок привести, насколько это возможно.
— Тань, — я дотянулся и дернул сестрицу за край платья. — Вставай. Пришло время совершать подвиг во имя родины…
— Я ещё посплю… — проворчала сестрица и повернулась набок.
Нет, я понимаю, что сон — куда интереснее подвигов, но это ж свинство, если так…
— Тань, а Тань… приехали. Конечная! Нас сейчас убивать будут…
— Пусть подождут, — сестрица отмахнулась и зевнула. — Сав… а мы где?
— Пока ещё в цеппелине.
Выражение глаз её становится осмысленным. Секунда-другая и Татьяна моргает, окончательно приходя в себя:
— Падаем? — уточнила она.
— Да вроде нет, — я прислушался.
Металл скрипел, скрежетал и как-то вот… не знаю, не было у меня доверия к крепости окружающих стен. Но и ощущения катастрофы тоже.
— Это хорошо, — сестрица села. И зевнула. — А я сон видела… что мы домой вернулись и всё хорошо.
Я бы тоже такой посмотрел.
Но кто ж мне позволит…
— Встаем.
Я обернулся. Брат Государя тоже пришёл в себя. Ну… относительно пришёл. Стоит на четвереньках, покачивается взад и вперёд, точно не понимая, куда именно ему двинуться, вперёд или назад. И нужно ли вовсе двигаться.
Но живой…
— Света… — Татьяна садится и от резкого движения почти падает. Я успеваю поймать.
— Тихо…
— Света…
Света лежит на полу, руки распластала, и не понять, жива или нет. А крылья опять исчезли. Насовсем?
— Давай, — я отпускаю сестру. — Надо…
Глянуть, что там с Государем. Раз, два, три… Масленица… засела эта треклятая Масленица в башке. Но хотя бы звон заглушает. Тени мечутся от тела к телу.
Раз-два…
Вдовствующая императрица первой попадается на пути. Я прижимаю руку к шее. Надеюсь, потом не отрубят за наглость. Пульс есть. И от прикосновения женщина приходит в себя. Она открывает глаза резко, и я удивляюсь тому, сколь яростен её взгляд.
— Я не враг, — говорю. — Надо… остальных разбудить. Пробудить…
— Руку, — коротко приказывают мне, и я протягиваю. А хватка у бабки, я бы сказал, жесткая. Но садится. Прижимает пальцы к голове.
И матерится.
Всегда подозревал, что особы королевской крови умеют выражаться, как там, с исключительной экспрессией. Эта — на трех языках, если я правильно посчитал, экспрессировала.
— Забудьте, — велели мне.
— М-матушка…
Ага, братец Государя всё-таки эволюционировал до передвижения на карачках. Нет, чую, это путешествие они надолго запомнят.
А я дальше…
Ещё одна Государыня, действующая. А камушки-то поблекли, некоторые и вовсе рассыпались. Значит, не просто так, но артефакты. Впрочем, она уже пришла в себя, правда, не очень понимает, где находится и что произошло…
А вот с Государем плохо.
Кровь пропитала белый мундир и расплылась под телом лаковой лужицей. Выглядит как-то слишком уж киношно. Но я чувствую, что это не притворство.
Он и дышит хрипло.
И дело не в этом, дело…
Чтоб! Да ему помочь надо… позвать кого-то… кого-то, кто…
Кого-то, кто уже был здесь. Когда появился? Или… давно был? Но я его не видел.
— Не стоит, юноша, — человек в синем мундире сидел рядом и держал Государя за руку. — Ему уже не помочь… никому из них уже не помочь… вы собирались убить меня? Пожалуйста… хотя в этом нет смысла, ведь скорее всего мы все погибнем. Прорыв сопряжен с оттоком силы…
Он сглотнул.
И изо рта показалась ниточка слюны, которую вытерли рукавом.
