Ханна Арендт месяцами следила за процессом,  от которого ждала в том числе и частичного преодоления трагического прошлого. В качестве корреспондента «Нью-Йоркера» она отправилась в Иерусалим. Отчет Ханны Арендт — вышедший в свет под заголовком «Эйхман в Иерусалиме: репортаж о банальности зла» — вызвал множество ожесточенных дискуссий. Прежде всего среди множества возмущенных,  растерянных и уязвленных евреев.

Если упорядочить нападки на отчет Ханны Арендт,  вскоре ставшие настолько многообразными и тяжелыми,  что сам текст грозил отойти на задний план,  то можно назвать три главных пункта критики. Во-первых,  возмущение вызвали критика по поводу законности суда и сам характер ведения процесса. Здание суда было изначально построено как театр. Факт,  который Арендт охотно использовала в качестве образа,  чтобы пояснить свою точку зрения на судебное разбирательство. Второй предлог для возмущения Арендт дает своими замечаниями по поводу той роли,  которую европейские Еврейские советы сыграли в «окончательном решении» нацистов. Так,  она поставила вопрос,  в какой мере пассивным терпением евреи сами сделали себя виновными,  и дискутировала по поводу коллаборационизма некоторых Еврейских советов со своими немецкими притеснителями. Третьим и самым известным стало описание и оценка подсудимого как «банального» человека. Рассуждения Арендт о «банальности зла»,  нашедшие отражение в подзаголовке книги об Эйхмане,  стали крылатым выражением.

Насколько известно,  собственноручно Эйхман никого не убивал,  но,  сидя за письменным столом,  приговорил к смерти миллионы людей,  а также контролировал и инспектировал концентрационные лагеря. Подсудимый,  который посредством детально продуманного расписания поездов обеспечил транспортировку в лагеря миллионы евреев,  предстал на процессе не ненавидящим извергом,  не олицетворением зла,  не кровавым монстром,  а обычным — пусть и несимпатичным — человеком,  среднестатистическим гражданином и заурядным мужчиной. Это было страшно: насколько бесподобно жестокими,  холодными и чудовищными по размаху были деяния,  за которые на Эйхмана возлагали ответственность,  настолько буднично,  даже банально действовал человек,  стоявший за этими деяниями. Назвав зло «банальным»,  Арендт придала ему новое измерение. Зло переставало быть неким дьявольским атрибутом. Злом признавалась и неспособность размышлять над последствиями собственных поступков.

В знаменитом телевизионном интервью,  которое Арендт дала Гюнтеру Гаусу в рамках цикла его передач «О личности»,  она сказала: «Я действительно придерживалась мнения,  что Эйхман — шут гороховый,  и я скажу вам: я прочитала протокол полицейского допроса в три тысячи шестьсот страниц,  прочитала очень внимательно,  и уже не помню,  сколько раз я смеялась,  причем громко! Люди обижаются на меня за эту реакцию! А я ничего не могу с этим поделать».

В этих словах заключена вся суть конфликта,  который вызвала Арендт. Ее откровенная манера выражаться,  ее отчасти кажущаяся холодной дистанцированность послужили поводом для нападок многих,  отвергавших ее точку зрения людей. Разнородность зла обсуждалась реже: например то,  что зло может быть дьявольским,  как в случае Гитлера или Сталина,  а может — банальным и необдуманным,  как в случае Эйхмана и,  вероятно,  многих тысяч других немецких соучастников преступлений. Спор все больше и больше сводился к альтернативе «или — или». Каким по природе своей было зло,  ставшее причиной холокоста? Чудовищным или банальным? Не только противники тезисов Арендт,  но и она сама стала жертвой мышления в черно-белых категориях.

Выводы Ханны Арендт,  составленные в сдержанном,  отстраненном,  иногда кажущемся самонадеянным тоне,  позволили бросить ей упрек в том,  что она не испытывает сочувствия к судьбе евреев и умаляет значение деяний Эйхмана. То обстоятельство,  что ее позиция тоже могла быть самозащитой от пережитого ужаса,  в расчет не принимали. В Израиле ее объявили персоной нон грата. Лишь через тридцать семь лет после первой публикации,  в 2000 году,  книга «Эйхман в Иерусалиме» вышла в переводе на иврит.

Личность Адольфа Эйхмана по-прежнему служит образцом тех людей,  которые отвергают ответственность за свои деяния под тем предлогом,  что они выполняли чужие приказы. И людей таких предостаточно. Иногда их полная отстраненность от идеологии,  их человеческая «нормальность» становятся той самой банальностью. Впрочем,  Эйхмана можно использовать как иллюстрацию банальности зла лишь условно. Возможно,  Ханна Арендт слишком явно руководствовалась тем образом,  в каком он предстал во время процесса. Ибо Эйхман был убежденным национал-социалистом и карьеристом. Как член СС он активно содействовал механизму уничтожения. Эйхман не сожалел о своих деяниях. «Раскаяние — это для маленьких детей», — однажды сказал он на допросе. И все же Эйхман хотел спасти свою шкуру. Ссылаясь на чужие приказы,  которым он,  дескать,  только следовал,  Эйхман пытался сознательно приуменьшить свою вину. Банальное,  намеренно безобидное и порой комичное впечатление,  которое он вследствие этого производил,  привело к тому,  что Ханна Арендт в известной мере попалась на его удочку. Этот слабый,  трусливый,  представляющийся глуповатым человек,  хотя и казался неспособным отличить зло от добра,  тем не менее гордился тем,  что был слугой Гитлера.

Сама Ханна Арендт сознавала недостатки своего репортажа. Поэтому в предисловии к книге она осторожно говорит о «возможной банальности зла». Подзаголовок она тоже считала достойным дискуссии. Ее заслуга заключается в том,  что вопреки всей нечеткости приведенной ею аргументации Арендт не только отождествляет зло с явлениями дьявольского порядка,  но и определяет его как неумение обдумывать последствия собственных поступков.

Тем самым зло больше не было лишь частью идеологии,  мировоззрения или системы,  но проявлялось везде и всюду,  в самом человеке и его ближних,  как недостаточная готовность принимать на себя ответственность за собственные поступки.

Пожалуй,  ни один из городов не попадал так часто в центр всемирной истории XX века,  как Берлин. В качестве бывшей столицы и крупнейшей метрополии Германии ему после Второй мировой войны был присвоен особый статус. Как и вся Германия,  Берлин был поделен союзниками на четыре оккупационных зоны. Западные контролировались Великобританией,  Францией и США,  а восточная — СССР.

Вскоре разногласия между западными державами и Советским Союзом проявились открыто. Из-за своего разделенного статуса и географического положения — он точно остров лежал посредине советской зоны — Берлин опять и опять оказывался в центре споров,  которые продолжались сорок лет в виде холодной войны.

За эти десятилетия город стал источником многих знаменитых цитат. Началось все в 1948 году со слов мэра Западного Берлина Эрнста Рейтера,  который воскликнул: «Народы мира! Взгляните на этот город!» Поводом для произнесения этой фразы послужила блокада Западного Берлина Советским Союзом. Одиннадцать месяцев осажденный город мог снабжаться только по воздуху. Воздушный мост с армадой преимущественно американских транспортных самолетов — так называемых «изюмных бомбардировщиков» — стал символом стремления городских жителей к свободе и демонстрацией западными союзниками того,  что они не сдадут город.

В 1961 году правительство Германской Демократической Республики,  которая в 1949 году была провозглашена государством в советской зоне оккупации,  приказало построить каменную стену через Берлин и вокруг западной части города,  который отныне был не только изолирован географически,  но и оказался герметически заперт в своих границах. Хотя еще незадолго до этого глава правительства ГДР Вальтер Ульбрихт произнес ставшие знаменитыми слова: «Никто не собирается возводить стену».

Когда потом стена уже стояла,  она стала темой дальнейших известных цитат,  например слов президента США Рональда Рейгана,  который в 1987 году в своей речи перед наполовину скрытыми стеной Бранденбургскими воротами,  обращаясь к тогдашнему главе советского правительства,  воскликнул: «Mister Gorbachev,  tear down this wall!» («Господин Горбачев,  снесите эту стену!»). Однако самыми известными словами,  пожалуй,  являются слова американского президента Джона Ф. Кеннеди,  произнесенные им при посещении города через два года после возведения стены.