Высказывание «о чем невозможно говорить,  о том следует молчать» было заостренным выводом Витгенштейна: философия,  прежде всего метафизика,  а также религия и этика занимаются такими вопросами,  на которые нельзя ответить. Ответы можно дать лишь на определенные,  логически названные проявления жизни — такие,  как факты и обстоятельства. Однако их нельзя объяснить ничем иным,  кроме самой логики,  которая опять же отсылает к естественным наукам.

Хотел ли Витгенштейн исключить вопросы о счастье,  смысле жизни и правильных поступках из сферы восприятия человеком мира и взаимодействия с ним? Ни в коем случае. В одном письме он разъяснил позднее,  что смысл «Трактата» состоял в том,  чтобы не писать в нем более важную часть,  этическую. По сути,  его книга состояла из двух частей: из «существующей и всего того,  что я не написал». Вторую он начал только после выхода книги,  но был «ограничен изнутри» изложенным содержанием. Своими рассуждениями и своей знаменитой фразой Витгенштейн не только провел границу между тем,  что может и не может быть выражено,  но также границу между наукой и мистикой.

С помощью «Трактата»,  который должен был стать еще и чем-то вроде утверждения самого себя как гения,  Витгенштейн выяснил все важные философские вопросы. Ибо решения вопроса можно было достичь,  лишь опираясь на логику. Там,  где логика бессильна,  начинается религия и этика,  начинается то,  о чем невозможно говорить рационально. Там уже не остается места философии. Так Витгенштейн объявил философию упраздненной и стал деревенским школьным учителем. Он приступил к работе в Траттенбахе,  небольшом местечке в отдаленной австрийской провинции. Но и в этой деятельности Витгенштейн не нашел счастья. Его борьба с самим собой,  его отчаянный поиск смысла и ясности снова возобладали. Не принял ли он слишком простое решение? В конце двадцатых годов Витгенштейн снова обратился к философии,  вернулся в Кембридж и отверг существенные положения «Трактата».

В своих опубликованных посмертно «Философских исследованиях» Витгенштейн развивает новую,  во многих частях противоположную «Трактату» философию. Ее часто называют Витгенштейн II,  а идеи «Трактата» — Витгенштейн I. Если Витгенштейн I в «Трактате» сконцентрировался на логике и,  исходя из этого,  предпринял попытку отобразить мир точными словами и фразами,  то Витгенштейн II попытался исследовать значение и логику самого языка. На место фразы «о чем невозможно говорить,  о том следует молчать»,  которая призывает ясно выражать положение вещей,  встало понятие языковой игры. Витгенштейн обратил внимание на то,  что процессы изменения языка можно сравнить с процессами изменения в игре. Говорящий использует слова и предложения,  как играющий — игровые фигуры. В игре,  как и в языке,  правда,  имеются правила,  однако то,  что фактически описывается при разговоре и соответственно происходит именно в игре,  можно понять только тогда,  когда знаешь,  в каком контексте это происходит. Для языка это значит: смысл слова раскрывается в контексте его употребления. Для познания: на эпистемологический анализ влияют те обстоятельства,  при которых он происходит.

Идет ли речь о разработке логики в качестве средства для осознания мира (Витгенштейн I),  или о том,  как язык отображает мир (Витгенштейн II), — в конечном счете Людвиг Витгенштейн хотел освободить философию от вводящих в заблуждение предпосылок,  методов и анализов,  обусловленных несовершенством языковых средств.

Как ни парадоксально,  но именно философ,  который однажды объявил философию упраздненной,  создал новые философские подходы. Следующие поколения активно взялись за разбор его текстов,  а «Трактат» считается одним из важнейших философских текстов XX века. Витгенштейн основал и новую философскую дисциплину — философию языка.

У Альберта Эйнштейна возникла проблема: его мировоззрение было поколеблено. Именно человек,  который за год до этого своей теорией относительности дал абсолютно новое определение пространству,  времени и скорости,  пошатнув все системы координат человечества,  был вынужден поставить под сомнение собственную картину мира.

Кто думает,  что Эйнштейн испытывал сомнения в собственных теориях,  тот ошибается. Дело было куда сложней. У Эйнштейна возникли трудности с квантовой механикой,  и эти трудности грозили потрясти его веру.

Представленной в 1905 году специальной теорией относительности и разработанной почти через десять лет,  построенной на ней всеобщей теорией относительности Эйнштейн потребовал от людей поверить в несколько чудовищных утверждений. Не на основании,  например,  экспериментов,  а благодаря чистой рефлексии и расчетам он пришел к заключению,  что абсолютной системы отсчета нет ни на Земле,  ни во Вселенной. Хотя таковая,  скрепленная неизменными величинами пространства и времени,  два тысячелетия со времен Аристотеля была основой западноевропейского мышления. Еще Ньютон своими законами тяготения сумел утвердить аристотелевскую абсолютную систему отсчета из пространства и времени. Однако теперь ньютоновские абсолютное пространство и абсолютное время утратили актуальность. И вопрос,  передвигается ли и как передвигается что-то,  зависит,  согласно Эйнштейну,  от точки зрения наблюдателя,  а не является абсолютом. Например,  передвигается ли птица над землей или земля под птицей? Исходя из этой относительности движения,  Эйнштейн объяснил,  что законы Ньютона уже не действуют в том случае,  когда друг на друга действуют несколько гравитационных полей и в игру вступают такие высокие скорости,  как скорость света. Тогда пространство,  время и свет теряют «прямолинейность»,  они изменяются. Поэтому в гравитационных полях луч света искривляется,  и пространство тоже искривляется,  тогда как время растягивается. На Земле из этого следует,  что в зависимости от того,  на какой высоте над земной поверхностью остановиться,  какую позицию занять в гравитационном поле,  время будет течь быстрее или медленнее. Таким образом,  на дне океана время течет медленнее,  чем на вершине Эвереста. Отклонения эти,  правда,  весьма незначительны,  однако в поддерживаемых спутниками навигационных системах они должны учитываться,  в противном случае эти системы будут посылать неверные данные.

Эйнштейн доказал,  что пространство,  время,  скорость и масса должны рассматриваться не как абсолютные величины,  а как величины относительные,  находящиеся во взаимосвязи друг с другом. Когда в 1920 году британская экспедиция во время солнечного затмения действительно зафиксировала отклонение лучей света в гравитационном поле Солнца,  теория Эйнштейна,  казалось,  была подтверждена.

В те дни перед многими учеными встал вопрос: как то,  что они открыли,  можно соединить с религией? Чем ближе они подступали к основным элементам жизни,  тем конкретней они задавались вопросом о том,  каким планом руководствовался Бог. Есть ли вообще Бог? И хотя Эйнштейн поколебал исходные точки бытия,  он неуклонно верил в существование Бога. Кроме того,  он придерживался представления Исаака Ньютона,  что пространство и время исчисляемы.

И Эйнштейн нашел ответ на вопрос,  каким образом появился Бог. Он верил в Бога,  который «проявляется в гармонии законов сущего,  а не в Бога,  который занимается судьбой и действиями людей». Так,  опираясь на философа Баруха Спинозу (1632–1677),  Эйнштейн письменно ответил в 1929 году на вопрос,  направленный ему по телеграфу одним нью-йоркским раввином.

Тем не менее эйнштейновская картина Бога,  которому не нужны людские молитвы,  но который удерживает все важные процессы развития жизни в причинной взаимосвязи,  сразу дала трещину.

Причиной стала упомянутая выше квантовая механика. В 1900 году немецкий физик Макс Планк открыл,  что энергия отдается не непрерывно,  а партиями в небольших количествах,  так называемыми «квантами». Это открытие произвело сенсацию. Ибо,  если энергия возникает пучками,  то как в таком случае обстоит дело с принятым до сих пор исчисляемым постоянством процессов развития в природе? Этот вопрос еще до эйнштейновской теории относительности пошатнул,  казалось бы,  крепко сцементированные законы Ньютона.