В Германии и Дании ученые и мыслители взялись за кванты. Возникла новая область науки — квантовая физика,  или квантовая механика. Ее важнейшими представителями были Вернер Гейзенберг (1901–1976),  Нильс Бор (1885–1962) и Макс Борн (1882–1970). Они пришли к заключению,  что внутри атома протекают процессы,  которые невозможно определить заранее,  поскольку они подчиняются некоему принципу случайности. В так называемой Копенгагенской интерпретации 1926–1927 годов они сделали вывод,  что движения частиц можно выразить только в вероятностях. Тем самым они потрясли не только твердую до сих пор веру в неограниченную власть объяснений естествознания,  но прежде всего поставили под вопрос религиозную веру Эйнштейна. То обстоятельство,  что в природных процессах была неизвестность,  которая могла подвергнуть сомнению существование Божьего промысла,  он принять не хотел.

В принципе речь шла о вопросе,  который мы часто задаем себе даже в повседневности: «Существуют ли случайности?» Исчислимы ли точно определенные процессы развития природы,  или их можно установить только приблизительно расчетом вероятностей? Для Эйнштейна допущение,  что в природе действуют принципы случайности,  не вязалось с его представлением о «гармонии законов природы,  в которых проявляется высший разум». Случайно протекающие процессы не вязались прежде всего с точкой зрения Спинозы о предопределенности всех природных событий,  которую разделял Эйнштейн. В этой системе мира Бог — не азартный игрок,  и поэтому в ней нет случайностей,  а то,  что мы называем случаем,  оказывается лишь скудостью научного опыта или знаний о скрытой стороне происходящего. Отказ Эйнштейна принять представление о Боге как азартном игроке резюмируется знаменитой цитатой: «Бог не играет в кости». Первоначально она появляется у Эйнштейна в несколько иной формулировке. В письме Максу Борну от четвертого декабря 1926 года он пишет: «Теория доказывает нам многое,  но к тайне Старика она нас не приближает. Во всяком случае,  я убежден в том,  что Он не играет в кости».

Стало быть,  Эйнштейн,  который принимал важное участие в развитии квантовой механики и в 1921 году получил Нобелевскую премию по физике за заслуги в разработке квантовой теории,  а не за свою теорию относительности,  отвергал выводы приверженцев квантовой механики. До самой смерти он оставался убежденным в том,  что за мнимой непредвиденностью в конечном счете все же скрывается закономерность,  которую наука пока не открыла.

В то время как эйнштейновская теория относительности смотрит во Вселенную,  в макрокосмос и описывает господствующие там структуры и законы,  квантовая физика вглядывается в малое,  в микрокосмос. И хотя это кажется невозможным,  но с момента возникновения двух теоретических систем физики во всем мире пытаются объединить их законы. Они надеются приблизиться к открытию формулы мироздания,  такой формулы,  которая в конечном итоге опишет происхождение,  связь и взаимодействие всех фундаментальных сил природы. Эйнштейн безуспешно искал эту формулу. К началу XXI века большинство деятелей науки возлагают свои надежды на теорию струн. Она основывается на допущении,  что в самых маленьких измерениях (как говорит Питер Уотсон,  «в триллионы триллионов раз меньше атомного ядра») первоначальные структурные элементы материи состоят не из частиц,  а из намотанных нитей («струн»),  которые вибрируют в различных направлениях в зависимости от свойств. Именно в этой области — которая до сих пор вследствие недостаточности измерительных инструментов исследуется скорее теоретически,  чем практически — наука надеется когда-нибудь объединить законы теории относительности и квантовой теории.

Макс Либерман стоял у окна и смотрел в темноту ночи. Уже не одно десятилетие известный художник,  которому пошел уже восемьдесят пятый год,  жил в своем роскошном особняке на Парижской площади. Он взирал на людей в коричневых мундирах,  маршем проходивших внизу. Они несли факелы,  и их колонна двигалась через расположенные по соседству Бранденбургские ворота.

Было тридцатое января 1933 года. В этот день президент страны Пауль Гинденбург назначил партийного лидера национал-социалистов Адольфа Гитлера главой правительства. Проходящие торжественным маршем и распевающие боевые песни люди в темных мундирах были не солдатами государственной армии,  а членами партии Гитлера. Уже не первый год известные под аббревиатурой СА,  эти отряды боевиков в мундирах принимали заметное участие в становящихся все более жестокими политических спорах минувших лет. Их уличный террор был — цинизм истории — одной из причин,  почему столь многие люди тосковали по спокойствию и порядку,  которые обещал Гитлер. Теперь они торжествовали и,  шагая в ногу,  окончательно овладевали улицами для своего вождя. Либерман с отвращением глядел на парад.

«Я не в состоянии съесть столько,  сколько хотел бы выблевать», — с сильным берлинским акцентом,  должно быть,  сказал он. Таким был получивший известность комментарий большого художника по поводу прихода к власти художника-неудачника.

Либерман и Гитлер были антиподами не только и искусстве. Макс Либерман,  сын состоятельного берлинского фабриканта,  вырос во второй половине XIX столетия в условиях благополучия и обеспеченности. К ужасу отца,  он выразил желание стать художником и настоял на своем. Макс переселился в Париж,  что от немца того времени требовало известного мужества. Ибо во французском обществе занозой сидела ненависть к немцам после позора проигранной Франко-прусской войны 1870–1871 годов и последующего унизительного положения. Жан Франсуа Милле,  искусство которого привлекло Либермана в Париж,  отказался встречать «пруссака». Но,  несмотря на это,  Либерман задержался во французской столице на несколько лет и превратился в выдающегося представителя немецкого импрессионизма — того стиля,  который в живописи отмечает поворот к модерну. Потом,  спустя несколько проведенных в Мюнхене лет,  он вернулся в Берлин,  где и обосновался вместе с семьей в доме на Парижской площади. От родителей он унаследовал не только этот дворец,  но и многомиллионное состояние. Либерман стал одной из значительнейших фигур немецкого искусства.

В 1909 голу,  когда Либерман на средства,  вырученные от продажи своих работ,  купил земельный участок на озере Ванзес,  в Вене потерпел неудачу некий молодой австриец. Он прибыл туда за два года до этого. Он тоже хотел стать художником. Его звали Адольф Гитлер. Позади у него осталось безрадостное детство. Отец,  низший чиновник таможенного управления,  частенько колотил его и умер,  когда Адольфу было четырнадцать лет. Вскоре скончалась и почитаемая им мать. Адольф хотел посещать Академию художеств,  но его туда не принимали. Не лишенному таланта рисовальщика,  ему главным образом удавалось изображение зданий. В то время как Либерман уже в первое десятилетие нового века приобрел репутацию искусного портретиста,  Гитлеру изображение людей не давалось. Они получились у него непропорциональными и почти лишенными жизни. Вскоре он и сам пришел к заключению,  что обладает скорее талантом архитектора,  чем живописца. Начались годы лишений. Бедность вынудила Гитлера искать кров в приюте для бездомных,  который поддерживала прежде всего состоятельная еврейский семья. Он жил в мужских общежитиях и питался в столовых вспомоществования. Вена стала для Гитлера «живым воспоминанием о самом печальном периоде моей жизни». В 1913 году он перебрался в Мюнхен. Когда через год вспыхнула война,  он добровольно вступил в армию. Сражался на Западном фронте,  был ранен и,  наконец,  отравлен газом,  после чего на время потерял зрение.

В Вердине почти шестидесятишестилетний Либерман удалился в свой загородный дом,  построенный им ни приозерном участке в Ванзес. В 1917 году он написал портрет гросс-адмирала Тирпица,  строителя немецкого военно-морского флота. Как и многие немецкие евреи,  Либерман был патриотом. Тысячи из них солдатами сражались на фронте — например,  Вальтер Ратенау,  ставший позднее министром иностранных дел Веймарской республики,  а сын его двоюродного брага Эмиля,  который был учредителем Всеобщей электрической компании,  организовал дивизион военного интендантства идо последнего заботился о том,  чтобы предотвратить грозящее Германии поражение. После проигранной войны Либерман стал одной из самых представительных фигур Веймарской республики. Его импрессионистский стиль давно превратился в классику модерна,  а карт ины пользовались завидным спросом у состоятельных либеральных граждан.