В течение десятилетий обращение Сиэтла,  единственной письменной фиксацией которого оставалась версия Смита,  подверглось последующим обработкам. В 1960 году профессор Уильям Эрроусмит сделал попытку привести речь в соответствие с теми словами,  которыми мог пользоваться Сиэтл. Однако и в этой версии еще нет той знаменитой фразы,  которая в семидесятые годы превратилась в лозунг разрастающегося экологического движения: «Только срубив последнее дерево,  отравив последнюю реку,  поймав последнюю рыбу,  вы поймете,  что нельзя есть деньги». В следующей переработке начала семидесятых годов,  выполненной для документального телефильма «Дом»,  она тоже не возникает. Однако именно эта телеверсия его речи не только сделала из Сиэтла человека,  который жалел об упадке своего народа,  но и позволила возвести его в защитники движения по охране окружающей среды. Автор Тед Перри заставил Сиэтла высказаться по поводу истребления буйволов белыми людьми и вложил в его уста слова: «Разве вы сможете покупать буйволов,  когда убьете последнего из них?» Однако во-первых,  Сиэтл жил там,  где буйволы не водились,  а во-вторых,  в его время истребление буйволов еще не началось. Другие афористические фразы,  например: «не земля принадлежит человеку,  а человек — земле»,  тоже были присочинены Тедом Перри. Для оправдания Перри следует сказать,  что он и не скрывал своего соавторства. Однако в готовом фильме телевизионщики представили его вымышленную версию речи Сиэтла,  как исторически достоверную. Таким образом,  зритель увидел в ней искреннюю заботу мудрого индейского вождя о людях и природе.

Вымышленную речь Сиэтла приняли очень хорошо. Заинтересованным в ней лицам были отправлены тысячи постеров. Текст снова изменили. Экологические активисты по своему вкусу нашпиговывали ее новыми афоризмами,  и однажды,  в очередной переиначенной версии,  появилась фраза,  ставшая известной во всей Германии: «Только срубив последнее дерево,  отравив последнюю реку,  поймав последнюю рыбу,  вы поймете,  что нельзя есть деньги».

Когда это произошло,  сейчас уже не установить — вероятно,  тоже в начале семидесятых годов. Это изречение получило известность,  поскольку оно цитировалось на наклейках и транспарантах «Гринписа». Однако в начале девяностых при поддержке представителей коренного населения Америки вопрос,  что же действительно мог сказать вождь Сиэтл и произносилась ли вообще им та речь,  подвергли критическому рассмотрению. Тогда обнаружились дальнейшие толкования знаменитой цитаты. Теперь заговорили,  что данная фраза является мудростью индейцев кри. И эта точка зрения мало-помалу получила признание.

Однако миф о мудром вожде индейцев,  который,  заботясь о природе,  взывает к совести белого человека,  благополучно продолжает жить. Единственная сохранившаяся фотография Сиэтла,  на которой изображен сидящий с закрытыми глазами старик,  теперь существует в многочисленных вариантах: то ему открывают глаза,  то суют в руки посох.

Вскоре после подписания договора между американским правительством и племенем дувамишей,  так называемого Port Elliott Treaty,  дело дошло до индейских восстаний. Во время продолжавшегося три года враждебного противостояния Сиэтл всегда сохранял лояльность к белым поселенцам. В 1866 году в возрасте примерно восьмидесяти лет он,  приняв христианство,  умер под именем Ной Сиэтл.

Уже через неделю после своего назначения на пост премьер-министра Пруссии 30 сентября 1862 года Отто фон Бисмарк призвал депутатов бюджетной комиссии: «Великие вопросы времени решаются не речами и постановлениями большинства,  в чем состояла большая ошибка 1848–1849 годов,  а железом и кровью».

Железо и кровь,  кровь и железо: эти понятия — последовательность которых при цитировании варьируется — быстро стали наглядным выражением политики,  пытающейся достичь своих целей военными средствами. Они напоминают существовавшую к тому времени уже более трех десятилетий фразу Карла фон Клаузевица,  что война есть продолжение политики другими средствами.

Своим назначением на должность прусского премьер-министра князь Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шёнхаузен был обязан критической политической ситуации и ходатайству прусского военного министра графа Альбрехта фон Роона. Кризисом,  способствовавшим продвижению юнкера Бисмарка,  который прежде был всего-навсего щепкой в бушующем море политики,  и позволил ему взлететь вверх на особо высоких гребнях тех дней,  стал конституционный конфликт между прусским королем Вильгельмом I и парламентом. Вильгельм,  взошедший на прусский трон в 1861 году,  из-за жестокости своих приказов во время революции 1848–1849 годов получил прозвище «принц картечи». Теперь для армейской реформы ему потребовались дополнительные затраты. Однако депутаты отказали ему в этом,  поскольку от их решения зависело соотношении сил в армии. Вильгельм намеревался изменить его в пользу дворян и находящихся преимущественно под их командованием линейных войск,  а не в пользу ландвера,  которым командовали в основном выходцы из третьего сословия. Когда конфликт достиг апогея и Вильгельм не знал,  должен ли он отстаивать свою позицию или лучше уступить,  он — пусть и не без колебаний — решил прибегнуть к помощи Бисмарка,  за год до этого удаленного послом сначала в Санкт-Петербург,  а потом в Париж. Он был единственным,  кто был готов взяться за управление без принятия парламентом государственного бюджета. Предшественник Вильгельма Фридрих Вильгельм IV весьма лестно отзывался о Бисмарке: «Использовать только в том случае,  если безраздельно господствует штык». Был ли он спасителем утопающих?

Появление Бисмарка внушало некоторые надежды. Для своего времени он был крупной — в прямом и переносном смысле — фигурой: его рост составлял метр девяносто. Могучая лысая голова с высоким,  широким,  выпуклым лбом оттенялась большими пышными усами и проницательным взглядом крупных,  выразительных глаз. Несмотря на очень высокий голос,  Бисмарк давно имел славу превосходного оратора.

Но,  как и у многих знаменитых людей,  характер у Бисмарка был противоречивый. При вступлении в должность он был мало популярен даже в собственном лагере. Королева Августа считала его «фривольным и самонадеянным». Собственно говоря,  даже в свои сорок семь лет Бисмарк по-прежнему обращал на себя внимание только как вечно подающий надежды и шумливый ультраконсерватор. И в самом деле,  Бисмарк был чрезвычайно страстным человеком. Юнкерскую необузданность он отбросил,  лишь вступив в круг набожных друзей своей будущей жены Иоганны фон Путткамер. Позднее,  когда Бисмарк взял на себя политическую ответственность,  он,  говоря словами Генри Киссинджера,  «превратил власть в инструмент самообладания».

Когда Бисмарк стал премьер-министром,  парламент как раз отклонил проект бюджета на 1863 год. Однако консерваторы с королем и Бисмарком во главе теперь придерживались мнения,  что непринятие государственного бюджета не должно мешать дальнейшему правлению. По большому счету подобный образ действий,  который сразу стал визитной карточкой Бисмарка,  был прямым нарушением конституции. Слова «политика есть искусство возможного» стали кредо Бисмарка,  которое он не уставал повторять.

Конституционный кризис был не единственной нерешенной проблемой,  с которой столкнулся Бисмарк. Гораздо острее стоял вопрос объединения Германии и подспудно связанный с ним конфликт с Австро-Венгерской империей. Еще во время бундестага во Франкфурте в 1851 году (парламента с депутатами от всех германских государств,  который был скорее символом,  чем обладал действительной властью) Бисмарк пришел к выводу,  что Германия могла объединиться только в так называемом малогерманском варианте,  то есть без Австро-Венгрии. Поскольку многонациональная Австро-Венгерская империя не была заинтересована в создании государства,  основанного на идее немецкой нации. И тем более не хотела признавать властных притязаний соперников из Пруссии. Бисмарк,  который был горячим патриотом прусского отечества,  тоже не испытывал по поводу объединения Германии большого восторга. Однако он понимал,  что среди формирующихся по всей Европе национальных государств Пруссия сможет остаться на ведущих ролях,  только если станет первой скрипкой объединенной Германии. Таким образом,  объединение превратилось для него в предпосылку существования Пруссии в Европе. Эту задачу новый премьер-министр,  которого император по его желанию назначил также министром иностранных дел,  поставил перед собой с большой уверенностью в собственной правоте. Четвертого декабря 1862 года он уведомил австрийского посланника в Берлине графа фон Кароли,  что Австрия будет «иметь дело» с Пруссией как с великой европейской державой. За словами о «крови и железе» и за идеей великой державы вскоре последовали действия.