Благодаря наличию всеобщего земского права «Саксонское зерцало» представляет собой прежде всего небольшую историю общества и обычаев того времени. Кому принадлежит хмель,  переползший по стене в сад соседа? Чья повозка должна первой проезжать по узкой дороге? Как следует возмещать причиненные по неосторожности,  а не по злому умыслу убытки?

«Саксонское зерцало» описывало конфликты на рынках,  в деревнях и при дворах. Регулировало споры о пашнях и мельницах. Четко определяло,  кто имеет преимущество при помоле,  если на мельницу прибыло сразу несколько повозок. Так,  в пятьдесят девятой статье второй книги всеобщего земского права написано: «Wer ouch erst zu der mulenkumt,  der sal erst malen» («Кто первым прибыл на мельницу,  пусть первым и мелет»). Впоследствии эта фраза стала крылатой в несколько ином виде: «Кто первый на мельнице,  тот и мелет». Эти слова по сей день продолжают действовать в немецкой судебной практике в так называемом принципе приоритета.

В немецкий язык вошли и другие понятия из «Саксонского зерцала». Например,  «Fersengeld» («отходные»,  букв. «пяточные деньги»),  которые выплачивались одним из супругов для расторжения брака. В данном случае «Ferse» («пятка») — не часть ступни,  а видоизмененная форма слова «Färse» («телка»,  «молодая корова»). Крылатая фраза «Jahr und Tag» («год и день») также генетически связана с «Саксонским зерцалом». По истечении «года и дня» — одного года,  шести недель и трех дней: так называемого саксонского года — решение суда больше не подлежало опротестованию. Крепостной,  бежавший в город и не востребованный назад своим хозяином,  спустя «год и день» становился свободным. Отсюда появилось выражение «Stadtluft macht frei» («городской воздух освобождает»). Так «Саксонское зерцало» оказало влияние не только на немецкое право,  но и на немецкий язык.

Изначальная редакция «Саксонского зерцала» считается бесследно утраченной. Однако различные варианты этого сочинения сохранились в более чем четырех сотнях рукописей. Особой популярностью пользовались иллюстрированные издания. Картинками они были снабжены не столько из эстетических,  сколько из практических соображений. Ввиду широко распространенной неграмотности такие издания,  чем-то похожие на современные руководства по эксплуатации,  становились незаменимым пособием для судебной практики.

«Саксонское зерцало» — самая известная немецкая юридическая книга Средневековья,  которая послужила образцом для других подобных книг: «Аугсбургского саксонского зерцала»,  «Немецкого зерцала» и «Швабского зерцала». Однако «Саксонское зерцало» было «лишь» сводом,  а не кодексом законов. Оно никогда не вступало в силу. Но именно оно прежде всего определило развитие судебной практики в Центральной,  Восточной и Северной Германии. Ареал его действия простирался от Нидерландов до Восточной Европы. В XIV веке «Саксонское зерцало» получило в Северной Германии статус действующего права. В Пруссии оно действовало вплоть до 1794 года. В Ангальте и Тюрингии лишь в 1900 году его заменил Гражданский кодекс. В последний раз «Саксонское зерцало» цитировалось Имперским верховным судом Германии в 1932 году. Затем к власти пришли национал-социалисты,  приспособившие произведение и его автора к собственному мировоззрению. То же самое произошло и в ГДР после Второй мировой войны. Лишь к концу XX века «Саксонское зерцало» освободилось от идеологического балласта,  а Эйке фон Репгов стал признанным предтечей сегодняшнего немецкого права и сегодняшнего немецкого языка.

Тому,  кто хочет понять,  откуда появилось латинское выражение «tabula rasa»,  придется ненадолго окунуться в историю мышления.

В буквальном переводе «tabula rasa» — «очищенная табличка». Подразумеваются использовавшиеся еще в античной Греции маленькие восковые таблички. Чаще всего они представляли собой связанные деревянные дощечки со слоем воска внутри,  на котором писали тонким деревянным грифелем. Когда в записи больше не нуждались,  воск нагревали и снова разравнивали. Иногда как подсобное средство использовали скребок.

Образ нетронутого воска стал излюбленной метафорой в философской дискуссии о том,  приходит ли человек в мир с «чистым листом» или несет в себе отпечаток знаний. Сократ в платоновском диалоге «Теэтет» еще в IV веке до н. э. использовал для описания человеческой памяти образ воскового куска,  в котором запечатлевается воспринятое. Ученик Платона Аристотель подхватил этот мотив. В своем трактате «О душе» он так изобразил первоначальное состояние человека: «Здесь должно быть так,  как на дощечке для письма,  на которой в действительности еще ничего не написано». Стоики тоже воспользовались этим образом. У Плутарха гладкая восковая табличка уже превратилась в вошедший в поговорку «чистый лист».

Стало быть,  изначально понятие «tabula rasa» было связано с философскими вопросами о душе,  о ее свойствах. Пуста ли душа в начале жизни и что такое душа? На фоне таких вопросов выражение «tabula rasa» обретает иное значение,  чем то,  которое придается ему обычно. Потому что если кто-нибудь заявляет,  что хочет начать с tabula rasa,  то он намеревается начать с чистого листа. Он хочет устранить спорные вопросы и создать ясные отношения. В таком случае поэтический образ неисписанной человеческой души забывается.

Но как же,  в конце концов,  возникло понятие «tabula rasa»? Позволим себе футбольную метафору: когда греки бросили на поле философии мяч с надписью «неисписанная доска» его принял Плутарх. Переименовав его в «чистый лист»,  он совершает дриблинг — в конечном счете,  скорее,  для зрителей на трибунах. Потом игра внезапно прерывается,  и очень надолго. Это было время после крушения Античности. Несколько не сумевших удержаться игроков продолжали играть с мячом,  как,  например,  Августин и Боэций,  и за игровое мастерство даже заработали аплодисменты. Ансельм Кентерберийский в конце концов отправил кожаный мяч в угол игрового поля,  который между тем называют схоластикой. «Верить,  чтобы понимать!» — крикнул он вслед мячу. Тот прикатился к Альберту фон Больштедту,  названному своими фанатами Albertus Magnus (Альберт Великий). Альберт хоть и услышал возглас Ансельма,  однако принялся жонглировать мячом на свой лад. Потом вдруг поймал его на голову,  и все-все смогли разглядеть слова,  написанные на мяче. Смотрелось это так,  будто Альберт только что написал их: «tabula rasa». Впоследствии этот латинский вариант «неисписанной доски» оказался популярнее предыдущих. Само словосочетание «tabula rasa» впервые встречается в сочинении Альберта Великого «О душе».

От Платона через Аристотеля и Августина к Альберту. Почему «неисписанная доска» проделала такой длинный окольный путь? После окончания эпохи Античности греческая философская мысль в Европе была предана забвению. Нужно благодарить арабских ученых за то,  что сочинения того времени не пропали. Ибо они сохранили их,  переведя бо́льшую часть на арабский язык. Наконец,  были арабские и еврейские мыслители,  которые снова выдвинули произведения Аристотеля в центр философской полемики, — особенно следует выделить арабов Аль-Фараби (ум. 950),  Авиценну (по-арабски: Ибн Сина,  ум. 1037) и Аверроэса (по-арабски: Ибн Рушд,  около 1126–1198),  равно как и еврейского философа Маймонида (ум. 1204). В Европе же о древнегреческих мыслителях вспомнили только жаждущие знаний монахи — прежде всего об Аристотеле. Его сочинения на арабском языке попали в европейские монастыри,  где переводились на латынь и копировались,  после чего поступали в соборные и монастырские школы,  а также во вновь основанные университеты. Аристотель стал альфой и омегой развивающейся в этих учреждениях схоластики.

Одним из самых значительных ее представителей и был Альберт Великий,  урожденный граф Альберт фон Больштедт из швабского Лауингена,  который присоединился к тогда еще молодому доминиканскому ордену. Эта основанная испанцем Домиником община была вторым после францисканцев нищенствующим орденом римской церкви. Но уже вскоре доминиканцы приобрели дурную славу,  поскольку стали главными пособниками в преследованиях,  мучениях и убийствах,  начатых инквизицией с 1232 года. В народе их стали называть «Domini canes»,  «псы Господни».