В «свободное время» Нерон,  как раньше его дядя,  жестокий Калигула,  предавался необузданному разврату. Префект преторианцев Тигеллин,  глава личной охраны императора,  после увольнения Сенеки и Бурра в значительной мере принял на себя ведение докучливых дел повседневного правления. Он снова возродил ненавистные процессы о государственной измене,  в последний раз проводившиеся при Калигуле. Имущество,  конфискованное во время процессов,  помогало наполовину латать дыры в опустевшей государственной казне. В ночь на 19 июля 64 года в Риме вспыхнул опустошительный пожар,  бушевавший шесть суток. Повсеместно разлетелась молва,  что развести огонь велел сам Нерон и,  глядя на всполохи пламени,  пел оду на пожар Трои. Его давно считали способным на это. К преследованиям,  террору и убийствам римляне почти привыкли,  и все же от императора,  слагающего стихи и поющего,  им было не по себе. Затем появилось подозрение,  что Нерон велел устроить поджоги с целью разрушить старые дома и на их месте возвести новый город под названием Нерополис. Когда же на освободившихся площадях Нерон действительно начал строительство нового императорского дворца[10],  доказательство,  казалось,  уже не вызывало сомнений. Народ заволновался,  и Нерон понял,  что должен быстро отыскать поджигателя. Он нашел сразу нескольких: небольшая и малоизвестная иудейская секта,  члены которой называли себя христианами,  превосходно подходила на эту роль. Некоторых из них Нерон велел сжечь публично,  некоторых — отдать на растерзание диким животным на арене Большого цирка. Среди жертв,  вероятно,  были апостолы Павел и Петр.

Но и для римских граждан террор Нерона становился все более невыносимым. Так называемый заговор Пизона под руководством Гая Кальпурния Пизона потерпел неудачу через год после пожара. В это дело оказался замешан также Сенека. Он избежал казни — Нерон даровал ему милость,  позволив самому лишить себя жизни.

В 66 году Нерон устроил путешествие в Грецию и вел себя,  почти как артист на гастролях. За время торжественных представлений он в качестве возницы и музыканта завоевал в общей сложности тысячу восемьсот восемь победных венков. Опьяненный таким триумфом,  он освободил греков от налогов и дал им полное самоуправление. Это решение,  видимо,  стало для него роковым. Поскольку наместники в других провинциях — ввиду скверного состояния государственных финансов — собирались поправить свое положение за счет доходов провинции Греция. Дело дошло до восстания. В Галлии поднялся Гай Юлий Виндекс,  в Испании — тамошний наместник,  престарелый генерал Гальба. Несмотря на то что Виндекс был быстро побежден верными императору легионами из Германии и принужден к самоубийству,  мятежа было уже не сдержать. В конце концов даже люди могущественной личной охраны императора,  преторианцы,  отвернулись от Нерона. Вслед за этим и сенат тоже набрался мужества и объявил Нерона вне закона и врагом отечества. При провозглашении нового императора,  как и в трех подобных случаях прежде,  решающую роль снова сыграли преторианцы. Они избрали новым властителем старого Гальбу. Нерон бежал из города и спрятался в поместье одного вольноотпущенника. Когда он заметил,  что захват его был уже вопросом часов,  если не минут,  он приказал своему секретарю помочь ему воткнуть себе кинжал в горло. Согласно Светонию последними словами Нерона были: «Qualis artifex pereo!» («Какой великий артист умирает!»)

Если бы проводился опрос,  кто был самым жестоким и дегенеративным императором Рима,  Нерон и его дядя Калигула составили бы друг другу жесткую конкуренцию. Калигула с его неисчислимо бо́льшим количеством жертв,  вероятно,  был более кровожадным. Тем не менее Нерон,  безусловно,  занял бы первое место по свирепости. Возможно,  здесь сказывается влияние христианской историографии,  ибо устроенная по его приказу бойня христиан живо запечатлелась в коллективной памяти Запада. Так для Мартина Лютера Нерон был антихристом.

Не ставя под сомнение факт совершения им множества преступлений,  новая историография все же пытается нарисовать более реалистичный портрет Нерона. Она нащупывает — пусть и слабую — тягу к прекрасному,  на которую наложилась власть. Душу,  которая сызмальства была отравлена нашептываемыми мыслями о богоподобии. Если бы Нерон предавался только искусству,  к которому он,  очевидно,  чувствовал призвание,  в живых остались бы десятки тысяч людей.

«От певца к финансисту»: так можно было бы назвать переходный период римской истории между Нероном и Веспасианом. Разумеется,  Веспасиан не унаследовал власть напрямую от Нерона. Потому что сначала пришли и снова быстро исчезли еще три других правителя. В так называемый год четырех императоров,  продлившийся с середины 68 до середины 69 года,  сначала пал жертвой Гальба. Отон,  предводитель заговора,  занял его место,  однако после проигранного своему конкуренту Вителлию сражения покончил с собой. Но и Вителлий очень недолго оставался императором. Ему пришлось уступить,  когда в июле 69 года восточные армии провозгласили римским императором Веспасиана.

Веспасиан,  его полное имя Тит Флавий Веспасиан,  не был отпрыском знатного рода. Сын сборщика налогов и ростовщика из итальянской провинции,  он стал первым императором сравнительно простого происхождения. Отец Веспасиана,  преуспевший на финансовом поприще,  дал сыну возможность получить хорошее образование и таким образом способствовал началу его военно-политической карьеры. Веспасиан быстро пошел вверх,  занимая все более высокие гражданские и военные должности при императоре Клавдии. В Британии он отличился как полководец,  а при Нероне занял пост консула. Затем некоторое время о нем ничего не было слышно,  пока наконец он снова не показался при дворе Нерона. Назначенный Нероном наместником провинции Проконсульская Африка,  Веспасиан обратил на себя внимание тем,  что не наживался за счет своей должности. И ему «было позволено» сопровождать Нерона в его скандальном турне по Греции. Нерон,  очевидно,  знал,  какого умелого и беспристрастного человека он имеет в лице Веспасиана,  и считал,  что тот не представляет собой никакой опасности. Поэтому для Веспасиана остался без последствий тот случай,  когда он заснул во время одного из песенных выступлений своего императора и прервал его пение храпом.

Веспасиан с самого начало знал,  что стал во главе расшатанного государства. И энергично взялся за дело,  пытаясь изменить существующее положение. Приходилось залечивать раны гражданской войны,  пополнять опустевшую казну. Правда,  для своего времени шестидесятилетний Веспасиан был уже далеко не молод,  однако унаследованные от отца навыки в финансовых делах,  а также опыт политика и военного,  без сомнения,  помогли ему.

Веспасиан активно выполнял возложенный на него долг,  и именно это его качество передают дошедшие до нас портреты императора. Своим реалистически бескомпромиссным стилем они отражают разрыв с традицией,  господствовавшей в эпоху династии Юлиев-Клавдиев,  и отвергают ее идеализированные портреты. Веспасиана изображали человеком с огромной головой и такой массивной шеей,  что создается впечатление,  будто он вполне мог таскать на ней мельничные жернова. Необычайно широкий лоб и близко посаженные глаза с хитринкой. Лицо Веспасиана,  испещренное складками и морщинами и подчиненное большому носу с горбинкой,  почти закрывающему тонкогубый рот,  передает дух постоянного напряжения.

Императору,  который в общении,  вероятно,  был скромен и остроумен,  удалось навести порядок в государственных финансах. Он проявлял исключительную изобретательность,  когда речь заходила о том,  чтобы открыть новые источники дохода. Так,  однажды он решил обложить налогом оставляемую в общественных уборных мочу,  которая использовалась для дубления кож. Сына Веспасиана это возмутило. Однако отец сунул ему под нос монеты первых доходов от нового налога и произнес только: «Non olet» («Не пахнет»). Об этом сообщают Светоний и Дион Кассий. Сегодня моралисты труда используют возникшее из этого выражение «деньги не пахнут»,  чтобы подчеркнуть,  что не следует выказывать недовольство по поводу доходов от грязной работы,  коль скоро она честная. Циники,  напротив,  интерпретируют фразу «деньги не пахнут» по-своему. Из этих слов они заключают,  что в конечном счете не важно,  откуда взялись деньги.