«Lever»[15], ритуал пробуждения Короля-Солнца, был государственным актом. Царедворец, пользующийся особой милостью Людовика, становился не только свидетелем того, как монарх поднимался со своего роскошного ложа, но и присутствовал при всех отправлениях, без которых человек не может обойтись утром. Причем наблюдать интереснее было за приглашенными. Внимательно, ревниво, оценивая каждого, придворные изо дня в день следили, кому было позволено принимать участие в церемонии вставания, кто удостоился чести подать королю зеркало или кому посчастливилось принять от суверена использованный платок. Одним словом, важно было уследить, кто и где стоял либо сидел и кому что досталось. Так можно было понять, кто какое положение занимал в космосе Версаля и насколько его орбита близка к Королю-Солнцу.
Ни величием духа, ни дружелюбием Людовик XIV не отличался. Подобные недостатки у других властителей привели бы к тому, что они остались бы в анналах истории лишь примечанием на полях. То, что такая судьба не постигла Людовика, зависело от других свойств его характера. Основными чертами, которыми Людовик был наделен в избытке и которые обычно считают отрицательной характеристикой руководителя любого уровня, были тщеславие, эгоцентризм и неколебимая вера в собственную богоизбранность.
Людовик был одним из тех людей, при рождении и смерти которых многие люди со вздохом произносят «наконец-то». В начале его жизни «наконец-то» было вздохом облегчения, что у короля Людовика XIII и его супруги Анны Австрийской после двадцати двух лет брака все же родился столь желанный престолонаследник. Будущему Людовику XIV еще маленьким ребенком внушили, что он Le Dieudonne, Богоданный. Людовику не было еще и пяти лет, когда умер его отец. Регентство взяла на себя мать Людовика. Правительственными делами занимался ее любовник, кардинал Мазарини, который никогда не был рукоположен в сан священника. Под его руководством Франция окончательно выросла до уровня европейской военной державы, однако внутри страны все кипело. Взбунтовалось дворянство. Мальчик Людовик оказался пленником восставшей знати, так называемой Фронды, его посадили в принадлежащий ему парижский замок. Впоследствии он временами опасался за свою жизнь даже в Лувре. Он возненавидел Париж, а из восстания знати сделал для себя выводы. Строительство Версальского дворца, вероятно, одно из последствий тех дней.
Нельзя с уверенностью сказать, произносил ли Людовик когда-либо слова: «L'état c'est moi» («Государство — это я»). Предание гласит, что они были озвучены в Париже, перед парламентом, 13 апреля 1655 года. Прошло два года с тех пор, как была повержена Фронда. Семнадцатилетний Людовик, год назад увенчанный короной, но еще лишенный настоящей власти, издал несколько эдиктов, относящихся к длившейся уже двадцать лет войне с Испанией. Опять пришлось изымать деньги из государственной казны. Однако некоторым парламентариям захотелось лишний раз проверить этот процесс. Людовик эпатировал высокое собрание одним своим видом. Он вошел в парламент не в надлежащем торжественно-официальном наряде, а в сравнительно небрежном охотничьем костюме. Когда председатель парламента в связи с финансированием войны заговорил об интересах государства, Людовик якобы и произнес известные слова: «Государство — это я!» Сегодня это высказывание употребляют иронично, когда хотят подчеркнуть излишнюю самоуверенность и стремление к неограниченной власти.
Воплощенным в камне доказательством самооценки Людовика стал его Версальский дворец. Он не только служил для утоления его тщеславия, но был и важным, если не решающим, инструментом для осуществления притязаний на власть. Через два года после смерти Мазарини, в 1663 году, Людовик велел начать возведение огромного дворцового комплекса на месте маленького охотничьего замка. Прошло почти двадцать лет, прежде чем он со своим двором перебрался во дворец и превратил его в государство в государстве. Там жило свыше четырех тысяч придворных, о благополучном существовании которых заботилось более пятнадцати тысяч слуг.
В Версале можно было находиться географически близко к Парижу, однако весьма далеко от козней и интриг мутных политических кругов столицы. В Версале Людовик создал себе свой круг и позаботился о том, чтобы подчинить его своей власти. Кто хотел иметь в государстве какое-то значение, тот должен был обретаться при дворе, вынужден был, наконец, жить в Версале, подчинить себя придворной службе и бороться за расположение короля. Дворянство, которое до сих пор было неподконтрольно рассеяно по всему королевству, опустилось до придворной знати. Своим придворным церемониалом Людовик окончательно поставил их в зависимость от себя. Одна только дорогая одежда, которую дворянин вынужден был носить в Версале, требовала больших издержек. Чтобы обеспечить себе материальную возможность жить при дворе, желательно было занять любую доходную должность, получать любое милостиво дарованное королем жалованье. Людовик мастерски управлял своим двором. Вся судьба Франции зависела от поведения и власти Roi du soleil, Короля-Солнца.
Церемониальный lever лишь начинал строго расписанный день. После него служилась заутреня, в ходе которой только Людовик обращал свой взор к алтарю. Остальные должны были смотреть на него. В заключение Людовик и его свита проходили в Зеркальный зал. Это было время высоких каблуков, в том числе и у мужчин. Надо было казаться выше, ходить горделивее и с большим достоинством. В Зеркальном зале покорно дожидались просители и придворные. Людовик милостиво останавливался то тут, то там. Однако уже пора было совещаться с кабинетом. Хотя Людовик и был человеком нетерпеливым — «Мне чуть не пришлось ждать», — скрипя зубами, обронил он однажды, когда карета подкатила секунда в секунду, — но умел собирать вокруг себя способных министров. Прежде всего, это касается Жана Батиста Кольбера, изобретательного министра финансов, беспрестанно пополнявшего государственную казну, а также Мишеля Летелье и его сына Франсуа Мишеля, маркиза де Лувуа, сумевших организовать французскую военную машину и управлять ею. Эти деятели позволили Людовику осуществить его цель — территориальное расширение государства. При Людовике Франция почти постоянно вела войны. В 1667 году его войска в ходе так называемой Деволюционной войны вторглись в Испанские Нидерланды, сегодняшнюю Бельгию. В 1672 году Людовик попытался подчинить Голландию. Голландцы остановили нашествие, открыв свои дамбы и затопив страну. В 1681 году войска Людовика сражались за Страсбург, с 1688-го по 1697-й боролись с курфюршеством Пфальц и, наконец, втянулись в продолжительную Войну за Испанское наследство, длившуюся с 1702 по 1714 год. Но вопреки всем экспансионистским устремлениям Людовик не смог записать на свой счет ни одного впечатляющего успеха. Напротив, государственная казна частенько пустовала, несмотря на ловкость и расторопность Кольбера.
Кабинет Людовика обычно заседал в первой половине дня, с девяти до двенадцати. После чего Людовик отправлялся на очередной молебен, за которым следовал обед. Дегустаторы наблюдали за гастрономическими утехами короля. Людовику прислуживали виночерпии и церемониймейстеры, сама трапеза сопровождалась восхищенными восклицаниями «король пьет!» или «король ест!». Вторую половину дня король проводил за всякими развлечениями: отправлялся на охоту, совершал выезд, возможно, встречался со своей фавориткой, мадам де Монтеспан. По вечерам нередко устраивался фейерверк, придворный бал либо давалось балетное представление. В последнем случае король иногда сам с удовольствием выступал танцором. Он, соответственно сану, играл, например, роль античного бога солнца Аполлона. Отход короля ко сну, coucher, тоже был обставлен со всей церемониальной торжественностью. Так, дежурный царедворец должен был освещать королю дорогу к постели.
Версаль по всей Европе не только считался образцом королевского двора, но и представлялся оплотом высшей культуры. С Версаля копировали всё: архитектуру, геометрию парков, укрощенную и подчиненную природу, пышные одеяния, ежевечерние удовольствия. Чем ближе какой-нибудь европейский князь достигал идеала Версаля, тем дальше он отстранялся от презренного мира. И именно это стало бедой дворянства. Роскошь, этикет и занятие самим собой загородили взгляд на мир снаружи. Во французской деревне голодало все больше людей, до чего никому при дворе не было никакого дела. Когда в 1715 году Людовик умер, государственные финансы находились в плачевном состоянии. Кольбер уже давно умер. Поговаривали, он умер от скорби, видя, как ослабевает его влияние на все более воинственного и расточительного короля. Теперь на авансцену вышли такие ловкие финансовые жонглеры, как, например, шотландец Джон Лоу. Они представляли новые идеи для обновления государственных финансов: бумажные деньги, ссуды. Несмотря на финансовый крах, разразившийся во Франции в результате деятельности Лоу, абсолютизм, доведенный Людовиком до совершенства, был настолько прочен, что позволил двору беззаботно продолжать жить в своем воображаемом мире еще не одно десятилетие. Лишь революция конца восемнадцатого века дала-таки ответ на приписываемые Людовику слова «государство — это я». Он прозвучал как голос народа: «Государство — это мы!»
