— Знаю, малышка Айви, — с грустью отзывается он. — Будет нелегко, но мы рядом. Верим тебе и готовы помочь в войне. Только не дай ему победить. Он и так отнял слишком многое. Ему самое место — гнить в аду.

— Вот только это не значит, что так и случится.

— Я попросил у Маттео разрешения лично сообщить кое-какие новости, — Киран вглядывается нам за спины, словно пытаясь сквозь чащу леса разглядеть домик. — Уговорить его оказалось сложнее, чем вырвать зуб: рвался быть рядом в тот момент, когда ты все узнаешь, — снова повернувшись, он без всяких предисловий рубит с плеча: — Объявились и другие пострадавшие, Айви. Ты не единственная, кому он причинил боль.

Тело реагирует быстрее, чем успеваю его усмирить. Голова откидывается, словно от пощечины, веки начинают лихорадочно трепетать, а пульс взлетает до небес.

— Прости... что ты сказал?

— Есть и другие.

Киран снова произносит это абсолютно будничным тоном, но смысл сказанного никак не доходит до сознания. Фраза просто не способна зацепиться за сердце: оно колотится с такой неистовой силой, что слова отскакивают прочь.

— Я-я... но... откуда тебе знать?

Голова идет кругом.

— Девочки из детской футбольной команды. Некоторые из них увидели новости и вышли на пиар-отдел Калеба, пытаясь связаться.

Накатывает сокрушительная волна эмоций; я лишь отрицательно мотаю головой, рискуя захлебнуться в новой порции боли.

— Но он же тренировал семилеток. Они... они совсем...

— Малышки, — заканчивает он. — Совсем крохи. Как и ты тогда.

Лицо немеет, по коже бегут мурашки.

— Кажется, я сейчас отключусь, — слабо выдавливаю я, чувствуя, как ноги превращаются в вату. Киран бросается ко мне и подхватывает под локоть, помогая опуститься на поваленное бревно неподалеку.

И слава богу, потому что кругом идет не только голова. От открывшейся правды тело начинает ощутимо покачиваться.

— Сколько? — спустя какое-то время срывающимся шепотом выдавливаю я.

Опустившись рядом, Киран отвечает приглушенным голосом:

— На данный момент? Тринадцать.

При звуке этого числа я резко поднимаю голову.

— Тринадцать?! — голос срывается на пронзительный вскрик.

— Айви, он работал тренером долгие годы. Полагаю, это только верхушка айсберга. Твоя смелость и то, что не промолчала, поможет восстановить справедливость для множества судеб.

Снова мотнув головой, я вскакиваю на ноги: сидеть больше нет ни малейшего желания, да и физической возможности тоже — по венам начинает разливаться нечто чужеродное. Странное, мерзко-липкое ощущение, от которого не удается избавиться, сколько бы я ни мерила шагами поляну.

Чувствую себя грязной. Использованной. Я словно...

Резко отвернувшись, я выплевываю содержимое желудка на землю. Мягкие руки Кирана собирают волосы на затылке, пока он успокаивающе поглаживает меня по спине круговыми движениями.

Опустошив желудок, я еще какое-то время стою согнувшись, пытаясь отплеваться от тошнотворного привкуса во рту, а затем выпрямляюсь и утираю губы тыльной стороной ладони.

— Почему ты захотел сообщить об этом без Маттео?

— Потому что, будь я на твоем месте, мне захотелось бы, чтобы при моем крике поблизости не было ни души.

Мы встречаемся взглядами; в памяти всплывает его недавняя история, то абсолютное опустошение, пожиравшее парня изнутри, пока он делился своей самой страшной тайной — тайной, которую я унесу в могилу.

— Мне было бы жизненно необходимо узнать об этом, чтобы сначала рассыпаться на куски, а затем подняться, твердо решить, что с меня хватит, и броситься в бой, — Киран замолкает, и в тишине слышно, как он сглатывает подступивший ком. — Я бы позволил ярости поглотить себя целиком: она дала бы силы выстоять в самом тяжелом испытании в жизни и заставить заткнуться его. Потому что замолчать навсегда должен именно он. А не ты, Айви. Ни ты, ни все те девочки, чьи судьбы он покалечил.

Киран делает шаг ко мне.

— Калеб с Маттео не станут давить. Они ни за что не принудят тебя к активным действиям.

— Тогда почему это делаешь ты?

— Потому что безумно жалею, что так и не дал отпор своему монстру. Жалею, что промолчал. Жалею, что не боролся так отчаянно, как ты. Я позволил ему выйти сухим из воды и теперь не желаю смотреть, как подобное сожаление будет пожирать изнутри тебя, — взгляд непрерывно скользит по моему лицу, заглядывая в самые глаза, когда он негромко добавляет: — Так что позволь себе сломаться. Позволь опереться на наши плечи, но разожги в себе гнев настолько, чтобы ринуться в бой.

Несмотря на всепоглощающую, пробирающую до самых костей усталость, я всем нутром ощущаю чудовищную несправедливость происходящего. Слышу, как израненная им маленькая девочка внутри меня бьется и кричит за дверью, где так старательно держала ее взаперти.

И сейчас, стоя посреди леса под непрекращающийся звон слов Кирана в голове, я распахиваю дверь и делаю шаг в сторону. Слезы обжигают щеки; я размыкаю губы и кричу. Кричу, оплакивая все то, что этот человек отнял не только у меня, но и у каждой из малышек.

236 непрочитанных сообщений

Можно подумать, что я протру дыры в подошвах ботинок, столько кругов уже намотал по комнате. Я не перестаю мерить ее шагами с той самой секунды, как Айви и Киран скрылись в лесу. Шаги прекрасной Птички были медленнее обычного, плечи ссутулены, а глаза потухли — словно кто-то ворвался в ее океан и выкачал из него всю жизненную силу.

Калеб, в отличие от меня, не сдвинулся ни на сантиметр.

Пару раз даже приходилось проверять, вздымается ли его грудь, чтобы убедиться, что он дышит.

Он в таком состоянии с того момента, как Киран огорошил нас новостью о других девочках. Только тогда Калеб наконец заглянул в сообщения. Я же до сих пор не осмелился взять телефон в руки, хотя грудь сжимает от одной только мысли о том, что ждет на экране.

Единственный раз Калеб повернул голову — и, кажется, даже моргнул — только тогда, когда из леса донесся крик. Если бы Киран не предупредил, что собирается заставить ее выплеснуть все наружу, я бы уже бежал со всех ног.

Сложить два и два было несложно. Сначала идея сайта, с которой он ко мне пришел, чтобы дать детям возможность высказаться против насильников, а теперь — то, как четко понимает, что нужно Айви. У меня сердце за него разрывается.

Я стараюсь не думать об этом. Не думать о том, как этим двум прекрасным людям пришлось жить дальше, притворяясь, будто над ними не совершили самое гнусное, самое омерзительное из возможных преступлений. Мозг и так уже перегружен.

Столько вопросов нужно задать, столько разговоров провести, а я просто стою в молчании. Потому что что тут скажешь? Никакие слова этого не исправят. Единственное, что можно сделать — затаскать его по судам. И даже это не в нашей власти, раз уж началось расследование. Хотя, надеюсь, поднявшаяся шумиха все же придаст детективам ускорения.

Полагаю, это единственный плюс в том, что все стало достоянием общественности. Это, а еще понимание того, что Айви была не единственной.

Но как же ужасно, что ей пришлось снова подвергнуться насилию — теперь уже моральному, — чтобы это произошло. Что справедливость не так черно-бела, как мы надеялись.

Каждый день в интернете читаешь о трагедиях, которые ежесекундно происходят по всему миру. Они заставляют в неверии качать головой — как людям сходит с рук такое дерьмо? Но все равно до конца не осознаешь масштаб, никогда по-настоящему не веришь, что система, созданная для твоей защиты, может предать... пока это не случается. Пока не видишь, как близкий тебе человек ломается под тяжестью самых темных человеческих пороков.

Я никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным, таким бесполезным перед лицом беды. Максимум, что могу — это быть рядом, помочь исцелить ее разбитое сердце, и я буду. Буду приходить каждый день и помогать склеивать то, что он сломал. Я буду делать это за нее в те дни, когда у самой не останется сил.