Они отпустили девятилетнего ребенка гулять по тропе, кишащей медведями.

Они отчаянно пытались сделать меня самостоятельным с самого раннего возраста, просто потому что не хотели меня воспитывать. Если я не был у Эллингтонов, я сидел дома один: готовил себе ужин, делал уроки и проводил вечера в темноте, где единственным источником света был телевизор. Ждал, когда родители закончат очередную операцию, и задавался вопросом, почему мать не сделала аборт.

Да, возможно, иногда я кажусь холодным или замкнутым, но я не родился таким.

Родители, лишенные любви, растят детей, лишенных любви. И если бы не Эллингтоны, в моей жизни не было бы ни единой капли тепла. Я обязан им всем, потому что понимаю: я мог бы вырасти совершенно другим человеком.

Пронзительный вопль разрезает тишину квартиры.

Ужас ледяным якорем падает на дно моего желудка.

В мгновение ока я вскакиваю с кровати, распахиваю дверь спальни и вылетаю в коридор. Врываюсь в комнату Айви, тяжело дыша; мой взгляд лихорадочно мечется по комнате в поисках злоумышленника, но там... никого.

Простыни Айви перекручены между ног, сама она свернулась в тугой комок. Ее брови резко сдвигаются к переносице — это мое единственное предупреждение перед тем, как она издает еще один истошный крик.

У нее до сих пор кошмары?

Как по щелчку, срабатывает мышечная память. Я мягко сажусь на край кровати и кладу ладонь ей на спину, будучи готовым к тому, что от моего прикосновения ее тело напряжется еще сильнее. Ее дыхание учащается, губы приоткрываются для очередного крика, но я быстро ее опережаю.

— Птичка, — успокаивающе произношу я, поглаживая ее по спине. — Это просто сон, ты в безопасности. Я здесь, Птичка.

В ту же секунду, как мой голос доносится до нее, ее тело обмякает, а напряжение уходит, словно воздух из сдувшегося шарика. Но она не открывает глаз; она никогда их не открывает. Разбудить ее во время этих кошмаров невозможно. В детстве ее мама перепробовала все, но единственное, что ее успокаивало — это... я.

Я и понятия не имел, что кошмары до сих пор ее мучают. И что они настолько сильные.

Калеб спит как убитый, а учитывая, как яростно он защищает Айви, Серена тогда предложила не рассказывать ему о ночных кошмарах. Она решила, что он может отреагировать не лучшим образом, осознав, что только я способен ее успокоить.

И это было правильным решением. Я это знаю. Серена тоже.

Но Айви не знает. Она понятия не имеет, что с тех пор, как ей исполнилось пять лет, именно я вытаскивал ее из этих кошмаров.

Интересно, как с этим справлялся Картер?

Айви глубоко вздыхает; морщинка между бровями разглаживается, пока я продолжаю медленно, успокаивающе поглаживать ее по спине.

Глядя на девушку, которая заставляла мое сердце биться быстрее с той самой секунды, как я впервые увидел ее маленькой девочкой — когда еще даже не понимал, что значит, когда сердце замирает в присутствии девчонки, — я осознаю: я не смогу остаться в стороне. Сделать шаг назад будет невозможно. Меня всегда будет к ней тянуть.

Мое сердце росло вместе с Айви: от невинной детской влюбленности к одержимости, затем к подростковому вожделению. А сейчас я не могу не признать, что это превратилось во что-то совершенно иное, всепоглощающее. Даже после стольких месяцев в разлуке, стоит нам только оказаться в одной комнате — и это невозможно отрицать. Это притяжение... это напряжение.

Его не проигнорировать. Я просто отказываю себе в возможности его прожить и продолжаю тонуть в тяжелой, постоянной жажде.

Ее светлые волосы рассыпаны по подушке; аромат ее лавандового шампуня заполняет мои легкие. Только когда она вот так спит, я позволяю своим мыслям пересечь ту черту, которую сам же провел на песке еще в старшей школе. В ту самую ночь, когда мы оба были пьяны, полны смелости и ослеплены этим магнетическим притяжением, тянущим нас друг к другу.

Я закрываю глаза, прекрасно понимая, что Айви — хочет она того или нет — скоро выебет мне все мозги. А та граница, которую я так отчаянно и глупо выстраивал годами, пройдет самую жесткую проверку на прочность.

Мне удавалось держать хоть какую-то дистанцию только потому, что наши пути разошлись. Я получал свою дозу Айви Эллингтон через соцсети и рассказы Калеба. Как наркоман, собирал любые крохи, какие только мог достать.

Но теперь все иначе.

Она будет жить здесь, спать в кровати по ту сторону коридора. Ее запах пропитает мою душевую, ее голос будет встречать меня каждый день. Одно ее присутствие будет сводить меня с ума и дразнить будущим, о котором я никогда не позволял себе фантазировать, потому что оно невозможно.

Как я смогу помочь Айви найти себя, если в процессе рискую потерять себя самого?

Потому что теперь, когда она здесь, когда я вижу, как сильно ей нужна помощь, когда она на расстоянии вытянутой руки — как я смогу скрыть от нее то, что я любил, люблю и всегда буду безумно в нее влюблен?

Даже зная, что рискую разбить себе сердце; даже зная, что могу вылечить ее после одного мудака лишь для того, чтобы увидеть, как она уходит к другому — я не могу отступить. Я никогда не мог сказать «нет» Айви.

Только не этой девушке с добрыми голубыми глазами и душой, которая кажется потерянной половиной моей собственной.

Он придет за мной. Я точно знаю.

Монстр всегда приходит.

Монстра ничто не остановит.

Я пыталась поговорить с Люси. До жути боялась рассказать про монстра, но она ответила, что бояться темноты — нормально. Ей тоже бывает страшно.

Я обомлела. Неужели монстр навещает и ее? А я-то думала, что такая одна.

Он ведь говорил, что я особенная.

Говорил, что любит меня.

Наверное, Люси тоже особенная.

Она сказала, что, когда страшно, крепко обнимает плюшевого мишку и закрывает глаза. Говорит, монстру ни за что до нее не добраться, пока держится за игрушку.

Вот и я пробую.

Прижимая коричневого мишку к груди, я крепко зажмуриваюсь и бормочу:

— Ему меня не достать, пока держусь за мишку.

Прижавшись спиной к стене — ни в коем случае не к двери, — я повторяю одно и то же снова и снова, шепчу совсем тихо, чтобы монстр не пришел и не наказал меня.

— Монстр не может меня тронуть.

Я держу мишку. Мишка меня защитит.

Сердце уходит в пятки, отбивая тревожный ритм: тук-тук, тук-тук, тук-тук.

В последнее время совсем не могу уснуть. Постоянно дрожу от страха перед монстром, но стоит обнять мишку и зашептать заветные слова, как веки тяжелеют. Настолько сильно, что едва могу держать глаза открытыми.

Впрочем, теперь можно не тревожиться. Больше не нужно лежать без сна и следить за дверью: отныне мишка будет охранять мой покой.

Монстр больше не напугает. Ведь у меня есть мишка.

Маттео, 8 лет

Крадучись по коридору, я зажимаю рот рукой, боясь слишком громким дыханием разбудить мистера и миссис Эллингтон — как обычно бывает с родителями. Стоит только потревожить сон мамы с папой, они поднимают такой крик, что я каждый раз писаюсь от страха.

Твердят, будто очень важные люди, на работе спасают чужие жизни, и им жизненно необходим крепкий сон, чтобы на следующий день не наделать ошибок.

Я прекрасно это понимаю. И никогда не бужу их нарочно. Просто по ночам иногда до ужаса хочется пить.

Вот уже и лестница, кухня совсем рядом — останется только налить стакан воды, — но у двери Айви я замираю. Из комнаты доносятся тихие всхлипы.

Почему Айви расстроена?

Внутри все сжимается — как и всегда при мысли о том, что Айви обидели или сделали больно. Не хочу, чтобы она грустила. Ненавижу даже думать о ее слезах.

Срабатывает инстинкт: тело действует быстрее, чем разум успевает его притормозить.