Маттео: Я знаю, что ты злишься на меня и злись сколько влезет но не поступай так с Айви, только не сейчас. не думаю, что она вынесет, если еще один человек отвернется от нее

Эллингтон: Ей стоило подумать об этом до того, как всадить мне нож в спину

Маттео: Между нами ничего не было до того лифта. мне не о чем было тебе рассказывать, Калеб, клянусь

Эллингтон: Я тебе не верю. ни одному из вас не верю. сделай одолжение — перестань мне писать.

Могла ли эта ночь стать еще хуже?

Как вышло, что от поцелуя с девушкой моей мечты мы докатились до того, что ее собственная семья сравняла ее с землей? Я люблю Калеба как брата — всем сердцем, душой и разумом, — но сегодня наша связь прошла жестокую проверку на прочность.

Я знаю, что предал его. Знаю, что мне придется по кусочкам склеивать то, что я разрушил, но и ему тоже есть за что ответить. Когда я пришел в себя, выражение лица Айви ясно дало понять: я упустил не только драгоценные минуты осознания. Оно кричало о том, что Калеб распустил язык.

Меня до одури пугает то, насколько сильно он ее разрушил. Всего за двадцать минут на моих глазах люди, которые всегда были для нее опорой — ее тихой гаванью, ее каменной стеной, — разнесли ее сердце вдребезги.

Что бы там ни прошептала ей мать у двери, это стало последним гвоздем в крышку ее гроба.

Лицо Айви исказилось от боли, разбившись в ту же секунду, что и ее сердце.

Когда я поднимаюсь по лестнице и сворачиваю в наш коридор, дверь в ее комнату уже закрыта. Ковер скрадывает мои шаги, поэтому она не слышит, как я подхожу. Хотя вряд ли она вообще смогла бы меня услышать за теми рыданиями, что доносятся из-под двери.

Мое лицо искажается. Слышать, как она плачет, — физически больно.

Подняв руку, я тихо стучу. В ту же секунду ее всхлипы стихают.

— Птичка? Можно войти? — спрашиваю я и дергаю ручку, но дверь заперта.

Громкие рыдания, может, и прекратились, но я слышу, как она изо всех сил пытается их подавить. Ее дыхание прерывистое; она судорожно глотает воздух, но безуспешно.

— Айви, пожалуйста, впусти меня, — умоляю я, прислонившись лбом к дереву двери. — Не отталкивай меня, прошу. Меня просто убивает слышать, как ты плачешь, и не иметь возможности тебя успокоить.

В тот миг, когда мои губы коснулись ее губ, мой мир перевернулся.

Я увидел краски, которых никогда прежде не замечал, испытал эмоции, о которых даже не смел мечтать. И все это из-за нее. Я знал: стоит мне лишь раз попробовать ее на вкус, и я больше никогда не смогу ее отпустить. И сейчас это становится очевидным как никогда.

Для меня больше нет смысла притворяться. Хватит делать вид, что от ее запаха у меня не замирает сердце. Хватит делать вид, что ее улыбка — не самое ослепительное зрелище на свете. Хватит делать вид, что дни, проведенные вдали от нее, не сгущают надо мной грозовые тучи.

Я больше не могу прятать свои чувства.

Ящик Пандоры был открыт, но внутри скрывались не беды, а моя любовь к девушке. Девушке, которую я мечтал лелеять с самого детства, хотя в глубине души до ужаса боялся, что мне никогда не выпадет такая честь.

— Птичка? — зову я шепотом.

Раздается щелчок, и ручка поворачивается. Я наконец-то вижу свою девочку: по щекам размазана тушь, нос распух и покраснел, а ее разбитое сердце выставлено напоказ.

Нижняя губа Айви неудержимо дрожит, а слезы льются по щекам сплошным потоком.

Моя сломанная Птичка.

Она едва успевает распахнуть дверь, как я уже сгребаю ее в охапку. В ту же секунду, как я смыкаю руки на ее спине, ее колени подкашиваются, а из груди вырывается такой тяжелый, душераздирающий всхлип, что у меня самого на глаза наворачиваются слезы.

Подхватив ее на руки, я прохожу вглубь комнаты и сажусь на кровать. Айви устраивается у меня на коленях, свернувшись в тугой клубок, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Я просто даю ей выплакаться, обнимая так крепко и надежно, как только могу.

Закрыв глаза, я делаю глубокие, размеренные вдохи, стараясь оставаться сильным, пока она рассыпается на куски в моих объятиях.

Сегодня я увидел ее мать в совершенно ином свете. Пьедестал, на который я воздвиг Серену, с грохотом рухнул, и от него осталась лишь обычная женщина. Не супергерой, не богиня и уж точно не та спасительница, которой она была для меня в детстве.

Матери должны быть теми, кто обнимает тебя, когда ты плачешь, а не теми, кто доводит тебя до истерики. Этот жестокий урок мне пришлось усвоить на примере собственной матери. Но я бы ни за что на свете не поверил, что женщина, спасшая мою жизнь, возьмет и вот так сломает Айви.

Дом Эллингтонов всегда был тем самым местом, куда все заваливались после школы и по выходным. У них было тепло и уютно; их отец был мировым мужиком, который помогал нам всем тренироваться на льду. А потом мы возвращались, волоча свои уставшие, потные тела через кухню, и вдыхали божественный аромат того, что приготовила Серена. И нас всегда, без исключений, ждал какой-нибудь послеобеденный десерт.

И все же, вот он я — баюкаю ее дочь, пытаясь собрать по кусочкам то самое сердце, которое она разбила.

Айви не из тех, кто отличается излишней ранимостью. Она не ищет скрытый подтекст в чужих словах. Поэтому, зная Айви, зная ее до глубины души, мне до одури страшно даже представить, что такого могла наговорить ей Серена, чтобы довести ее до такого состояния.

Это наверняка связано с тем, что она скрывала.

С тем секретом, который она оберегает так, словно от этого зависит ее жизнь.

Я не давил на нее, потому что не хотел ничего выпытывать силой, но как я могу ей помочь, если вынужден брести в этой ситуации вслепую?

Айви проплакала в моих объятиях несколько часов, пока наконец не провалилась в сон.

Она не произнесла ни слова, лишь цеплялась за мою рубашку, сжимая ее так, словно я был ее единственным спасательным кругом. И продолжала ревностно хранить свой секрет, как бы ласково я ни пытался до него докопаться.

Тело онемело, осталась лишь ноющая боль в груди.

Хлещущий по коже дождь почти не чувствуется: горечь от того, что мать в очередной раз про меня забыла, куда сильнее ледяных капель, пробирающих до костей. Спрашивать, что стряслось, нет нужды. Я и так знаю. Подобное повторялось слишком часто.

Срочная операция.

И пусть мне не раз втолковывали, что они помогают людям, спасают жизни и собирают пациентов по кусочкам в самые черные дни, тем самым родители неизменно превращают в черный день мой собственный.

Зачем вообще было меня оставлять, если вечно забывают?

Эта мысль крутится в голове заезженной пластинкой все те полчаса, что бреду от катка до дома.

Зачем я нужен, если им даже не нравится проводить со мной время?

Зачем, если одно мое присутствие только раздражает?

Зачем я им, если меня ненавидят?

Неужели меня так легко ненавидеть?

Накопившиеся в уголках глаз слезы наконец срываются вниз. Застрявший в горле ком разрастается, начинает душить, и я вдруг судорожно хватаю ртом воздух. Не могу дышать.

За что они меня ненавидят?

Сегодняшний вечер выдался потрясающим. Хоккейная команда впервые за сезон одержала победу. Мы играли просто отлично, слаженно, как единый механизм — особенно с Калебом, хотя ничего нового.

Я чувствовал себя сильным, мощным, стоящим на вершине мира. Игру закончил с широкой улыбкой, которая тут же сползла с лица, когда к остальным ребятам с поздравлениями бросились родители, а я остался в полном одиночестве.

Хотелось бы сказать, что к такому унижению не привыкать, но свыкнуться с липким, обжигающим чувством невозможно. Замечать ненависть собственных родителей — дикость; и чем больше я наблюдаю за общением товарищей по команде с нормальными семьями, тем очевиднее это становится.