Глаза моей лучшей подруги расширяются; она разворачивается на пятках и пулей мчится в сторону леса.

Калеб не дает ей и трех секунд.

Он срывается с места как ракета и бросается за ней в погоню. Их удаляющиеся фигуры быстро исчезают из виду, но над озером все еще разносится ее пронзительный визг.

Цокнув языком, я поворачиваюсь к Маттео:

— Она покойница.

— О да, — кивает он. — Самое время подыскивать новую лучшую подругу.

— Не желаешь подать заявку?

Схватившись за сердце, словно я нанесла ему смертельную рану, Маттео дразнит:

— А я думал, что я уже твой лучший друг.

Перегнувшись через край доски, я окатываю Маттео озерной водой, чувствуя полное удовлетворение, когда его нижняя половина оказывается насквозь мокрой. Я жду ответного удара, но, подняв на него взгляд, вижу, что он просто смотрит на меня сверху вниз, и на его лице наконец-то расцветает та самая улыбка.

От этого зрелища у меня перехватывает дыхание.

Маттео Валенти — самый красивый парень на земле: когда он улыбается, в моем сердце словно взрываются фейерверки, а все звезды галактики собираются, чтобы сиять за его спиной.

Его взгляд начинает метаться по моему лицу, а между нами нарастает то самое электрическое напряжение, которое я чувствую только рядом с ним. Маттео слегка подается вперед, и в этот момент я понимаю, что тоже тянусь к нему. Мы словно магниты, которые притягивает друг к другу.

Мои пальцы, безвольно свисающие по бокам, так и чешутся прикоснуться к нему. К любой его части.

Мне кажется, что мои молитвы услышаны, когда он протягивает руку, собираясь коснуться моей щеки. Я перестаю дышать, сердце замирает...

Вдруг Маттео резко моргает. Затем, словно вспомнив, где мы находимся, он хватает меня за плечи и вместе со мной валится в озеро.

Ледяная вода мгновенно гасит все тепло, разлившееся по телу. Мы уходим под воду, и руки Маттео отпускают меня в ту же секунду, как мы выныриваем на поверхность.

Не веря своим глазам, я с силой бью по воде ладонью, целясь брызгами ему в лицо:

— Ах ты ж придурок! — визжу я.

Со стоном я бреду к берегу; сердце все еще бешено колотится. Я знаю, что это был почти-поцелуй. Знаю, почему он так поступил. И если он не встречается с Эммой, значит ли это...

— Птичка! — кричит он мне вслед.

Выйдя из воды наполовину, я оглядываюсь и вижу самодовольную ухмылку, приклеившуюся к его лицу, пока он тащит за собой доску.

— Ты выглядишь слегка мокрой. Тебе бы обсохнуть! — безжалостно дразнит он.

— Уф! — я разворачиваюсь, мысленно проклиная его на все лады. Я до сих пор не ругаюсь матом вслух, несмотря на вечные подколки Сары.

Кстати, о дьяволице.

Из леса выходит крайне недовольная Сара, прищурив глаза. Розовая липкая жижа, покрывающая ее руки, лицо и волосы, заставляет меня застыть на месте.

Она тычет в меня пальцем:

— Надеюсь, оно того стоило, потому что твой брат официально занесен в мой черный список.

Вскоре появляется и сам Калеб с двумя пустыми стаканчиками из-под Слерпи в руках.

— Любишь кататься — люби и саночки возить.

Сара лишь стонет и ныряет в воду, чтобы смыть с себя липкую газировку. Я присоединяюсь к лучшей подруге, и мы плывем на середину озера под предлогом того, что злимся на парней и хотим перемыть им косточки. Что, в общем-то, недалеко от истины.

Как только мы оказываемся вне пределов слышимости, я рассказываю Саре о том, что произошло между мной и Маттео. Я не упускаю ни единой детали, потому что нет ничего приятнее, чем рассказывать лучшей подруге о мальчике, в которого ты влюблена с самого детства.

Но это был последний день, когда я говорила о своих чувствах к Маттео.

Потому что это был предпоследний раз, когда наша дружба была нормальной.

После того лета Сара вернулась в школу и больше никогда со мной не разговаривала.

Она даже не могла смотреть мне в глаза.

Неизвестный номер: Скоро твой день рождения

Неизвестный номер: Как хочешь отпраздновать?

Неизвестный номер: Дома?

Неизвестный номер: Ау???

Неизвестный номер: Айви, милая, эти игры уже порядком подзатянулись

Неизвестный номер: Пожалуйста, ответь

Маттео всегда отличался скрытностью, привык выстраивать глухие стены вокруг сердца и разума, не подпуская никого на расстояние, с которого можно заглянуть в самые глубины души — пока не появилась я.

Ради меня он сровнял преграды с землей, и из-под обломков показался тот самый мальчишка, в которого я влюбилась еще маленькой девочкой.

Поэтому видеть, как он замыкается в себе, невыносимо.

Постороннему Маттео наверняка покажется все тем же привычным молчуном. Но я-то знаю, насколько глубоко он погружен в мысли, как забился в глухой окоп из самокопания и ненависти ко всей ситуации.

Какие бы слова ни подбирала, что бы ни делала — тщетно: вытащить его из трясины чувства вины не удается.

А собственная вина возросла десятикратно.

Я прекрасно понимаю: необходимость утаивать правду от Калеба убивает его, а невозможность как-то повлиять на ситуацию и вынужденное согласие с моим решением даются безумно тяжело. Маттео всегда меня защищал, всегда поступал так, как, по его мнению, будет лучше.

И пока Маттео разрывается между собственными эмоциями, моими чувствами и тяжким грузом вины за обман лучшего друга, упрямый как баран братец таит на него злобу лишь за то, что увидел поцелуй в лифте.

Ради справедливости стоит сказать: я понимаю причину его боли — Калеб чувствует себя преданным, уверен, будто крутили интрижку у него за спиной. Но, кажется, прошло достаточно времени, и давно пора все обсудить. Если бы брат действительно желал мне добра, он бы как минимум выслушал. Я ведь надеялась, что он хотя бы порадуется, потому что... это же Маттео.

Прошлым вечером, после игры, я попыталась позвонить, и — кто бы мог подумать! — он сбрасывал каждый вызов.

Именно поэтому торчу под дверью Ирвинга, бесцеремонно колотя кулаком.

Я не унимаюсь, пока створка наконец не распахивается настежь: на пороге стоит полуголый Ирвинг, обмотавший бедра полотенцем. Стоит опереться рукой о косяк, как в его щенячьих глазах вспыхивает радость.

— Мелкая Эллингтон! Какими судьбами?

— Привет, Ирвинг. Калеб здесь?

— Смотря для кого! Если для нее, то меня нет! — доносится окрик брата.

Ирвинг морщится, загораживая проход широкими плечами. Подняв на него невинный взгляд, я решаю давить на жалость и прижимаю руки к груди.

— Ирвинг, неужели оставишь меня совсем одну? Вряд ли в твоем стиле так жестоко ранить девичьи чувства.

Он мгновенно сникает.

— Ирвинг, черт тебя дери, не вздумай слушать! — снова доносится голос брата из глубины квартиры.

Однако Ирвинг не отводит взгляд: со светлых мокрых волос капает вода, и парень тает на глазах, пока я продолжаю отчаянно хлопать ресницами.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Нельзя позволять им и дальше мучить друг друга.

— Твою мать, мелкая Элли, умеешь же растопить мужское сердце, — Ирвинг отступает, шире распахивая дверь и поворачиваясь вглубь квартиры. — Сорян, брат, я не могу отказать. Она слишком хорошенькая.

В ответ раздается страдальческий стон брата, а я переступаю порог и, проходя мимо Ирвинга, похлопываю его по груди.

— Хороший мальчик.

Тот в шутку гавкает в ухо, вызывая смешок, но веселье тут же улетучивается, стоит наткнуться на испепеляющий взгляд Калеба.

Изогнув бровь, я скрещиваю руки на груди; брат отзеркаливает жест. Ирвинг встает между нами и, с мученическим видом взъерошив волосы, заявляет: