— Спасибо, Маттео.

Любые крохи надежды, которые испытал, увидев в ней проблеск жизни, покидают меня.

Я еще никогда так отчаянно не жаждал услышать, как она назовет меня Валенти.

Поиск

Вопрос: Как перестать грустить?

Ответ: Чтобы справиться с грустью, уделите внимание заботе о себе: правильно питайтесь, занимайтесь спортом, больше спите и бывайте на солнце. Попробуйте пообщаться с друзьями или родными. Уделяйте время любимым увлечениям. Если подавленное состояние не проходит, подумайте об обращении к врачу или психотерапевту

Прошло больше недели с того самого звонка, разорвавшего сердце в клочья и заставившего меня возненавидеть утренние пробуждения. Звонка, бесповоротно изменившего отношения с матерью.

Спускаться по лестнице странно: я отвыкла покидать спальню. И, похоже, не только меня сбивает с толку внезапная смена обстановки. Маттео, замерев, дважды моргает, не веря своим глазам, а затем резко вскакивает с офисного кресла.

— Птичка! — ошарашенно восклицает он.

Мы сталкиваемся у подножия лестницы и замираем, разглядывая друг друга, совершенно не представляя, как себя вести и о чем говорить.

— Привет, — выдавливаю я, прочистив горло.

— Привет, — выдыхает он с таким нескрываемым облегчением, что становится совестно за причиненные ему тревоги.

Маттео... мой спаситель.

Ума не приложу, как бы я справилась в эту жуткую неделю. Он стал якорем в бурю; не окажись его рядом, меня бы давно смыло за борт, навсегда затеряв в пучине.

От нахлынувших воспоминаний о пережитом кошмаре к горлу подкатывает ком, и я, с трудом сглотнув, твердо заявляю:

— Я иду на пробежку.

Маттео растерянно моргает и тут же принимается отчаянно кивать.

— Хорошо, погнали.

— Тебе не обязательно идти. Ты и так уже столько сделал. Я думала...

От брошенного на меня взгляда челюсть захлопывается сама собой.

— Я иду с тобой, — отрезает он тоном, не терпящим возражений. Затем со стоном потягивается, закидывая руки за голову, и стоит неимоверных усилий не опустить взгляд на обнажившуюся полоску кожи на его животе.

Что ж, по крайней мере, либидо живо и здорово.

Я упрямо смотрю Маттео в глаза и тут же замечаю, как дрожат уголки его губ. Засранец прекрасно понимает, чего стоит не пялиться.

— Я все утро просидел за столом, надо размяться, — опуская руки, он окидывает взглядом мою фигуру. — Новая форма отлично смотрится. Как ощущения?

Я перекатываюсь с пятки на носок, проверяя кроссовки.

— Удобно, стопу держат. Хотя по-настоящему станет понятно только на бегу, — я улыбаюсь, пусть и приходится удерживать маску спокойствия невероятным усилием воли. — Спасибо за экипировку. Я очень ценю твою заботу.

Его рука нервно дергается вдоль туловища: чуть приподнимается и тут же падает, после чего Маттео отвечает сдержанной улыбкой.

— Не за что, надеюсь, бегать будет комфортно.

Направившись к двери, Маттео сдергивает с полки кроссовки и сует в них ноги.

— Переодеваться не будешь? — спрашиваю я, плетясь следом. Сидящие на нем черные шорты скорее годятся для отдыха на диване, чем для спорта.

— Сниму футболку по пути, — поднимает он голову; в глазах пляшут смешинки. — К тому же, боюсь, ты передумаешь, если стану возиться слишком долго.

— Справедливо, — я пожимаю плечами.

— Выбрала какой-то конкретный маршрут? — интересуется он, выпрямляясь. Меня, ростом под сто семьдесят сантиметров, отнюдь не назовешь коротышкой, но рядом с ним чувствую себя именно такой.

— Нет, планирую просто... бежать.

Взгляд Маттео прожигает насквозь, добираясь до самых глубин измученной души. Шагнув навстречу, он приобнимает меня за плечи и уверенно направляет к выходу.

— Давай, Птичка, посмотрим, умеешь ли ты летать.

Ноги онемели еще на шестой миле.

На седьмой я перестала замечать мозоли на пятках от новых кроссовок.

На восьмой поймала ровный ритм дыхания.

Сейчас мы подбегаем к десятой, и если Маттео и устал, он не подает вида — просто бежит нога в ногу. То, что он рядом, то, как кладет ладонь мне на поясницу каждый раз, когда к глазам подступают слезы, значит больше любых слов.

Ведь сколько бы я ни бежала, голос все равно не затихает в голове. К сожалению, даже музыка его не глушит.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Быстрее.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Я пытаюсь обогнать его.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Быстрее.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Пытаюсь заглушить.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Я тебе не верю.

Я тебе не верю.

Я.

Тебе.

Не.

Верю.

Сквозь гудящую боль в ногах, сбитые пятки и горящие огнем легкие пробивается то, перед чем все меркнет: боль, разъедающая сердце.

И неопровержимый факт — он побеждает.

С каждым днем, пока люди мне не верят, он побеждает.

С каждым днем молчания он побеждает.

С каждым днем, что мама принимает его сторону, побеждает.

Раньше даже в голову не приходило причинить кому-то вред, но теперь я понимаю. Понимаю, как человека можно довести до предела. Какое это безумие — видеть, как кто-то калечит чужую душу и выходит сухим из воды.

Несправедливость реальна.

Зло живет и процветает.

Порочность таится в сердцах людей с самыми добрыми улыбками.

Но я знаю: заговори в свою защиту — и потеряю все.

Маму уже потеряла. Что, если потеряю еще и Калеба?

Скажи еще хоть кто-то, что не верит мне, и дело не ограничится неделей в постели без сил подняться. Думаю, это разрушит окончательно. А если не поверит Калеб... Это не просто сломает меня — оно убьет.

Каждый раз, когда ее голос прокручивается в голове, воспоминания словно восстают в протесте, вытаскивая наружу какой-нибудь момент, чтобы возразить. Будто собственному мозгу нужно напоминание: это действительно было.

Разум не хочет, чтобы я обо всем забыла. Он заставляет бороться дальше, пусть даже кажется, что сил больше не осталось.

И тело, похоже, на одной волне.

Ноги останавливаются сами, шаг замедляется, и я сворачиваю, оседая на траву. Грудь судорожно вздымается. Маттео плюхается рядом, и его тяжелое дыхание сливается с моим.

— Приятно знать, что тело сдает не только у меня, — выдыхаю я.

— Да у кого угодно отказало бы после такого! Черт возьми, Птичка, ты что удумала? Взяла разгон, чтобы катапультироваться в космос? У тебя ноги летели!

Впервые за с лишним неделю я смеюсь. Смех зарождается глубоко внутри, постепенно нарастает, пока к общей ломоте в теле не добавляется боль в животе и щеках.

К чистейшему восторгу, вслед за мной раздается низкий, с хрипотцой смех Маттео. Повернув голову, я смотрю на него: взгляд устремлен в пылающее небо, к заходящему солнцу.

— Ты очень красивый, когда смеешься, — шепчу я.

Маттео поворачивается.

— Красивый, говоришь? А как же «не тешь мое эго»? Я-то думал, ради такого комплимента придется встать на колени.

Если щеки и пылают, то я этого не чувствую: жар после бега заглушает любые ощущения.

— По-моему, ты вполне заслужил пару похвал за десять миль, — подмигиваю я. — Хотя я бы все отдала, лишь бы посмотреть, как ты умоляешь.

— Угу, — хмыкает он. — Зрелище явно незабываемое.

Мы на миг замолкаем, не сводя друг с друга глаз. Напряжение нарастает, будто туго натянутая струна, что вот-вот лопнет.

Что, если Маттео — единственный мужчина, рядом с которым я чувствую себя в безопасности?

Похоже, он единственный, на кого я могу смотреть и испытывать все то нормальное, что должна чувствовать девушка, глядя на привлекательного парня. Похоть, жажду, влечение — от него кожа зудит, а кровь закипает.