— Ты слишком хорошо меня читаешь.

— Недостаточно хорошо.

— Поверь мне, более чем достаточно, — поддразниваю я. Со вздохом решаюсь сказать все как есть. — Как ты их отпустил? Как ты просто... перестал с ними общаться и пытаться поддерживать отношения?

— Легко отпустить то, чего у тебя никогда не было.

Мое сердце трескается пополам, а затем рассыпается в пыль от его пугающего откровения.

— Если ты спрашиваешь из-за своей мамы... Представляю, как это тяжело, правда очень тяжело. Потому что у тебя было то, о чем я мог только мечтать. У тебя была мама, которая любила тебя, проводила с тобой время и заботилась о тебе. А мне приходилось умолять свою не забывать меня кормить.

Глаза начинает щипать от подступающих слез.

— Если ты хочешь ее отпустить, это будет тяжело, Ви. Я не буду приукрашивать. Мне до сих пор порой тяжело, когда возникает порыв позвонить матери или отцу. Но это всего лишь порыв — природный инстинкт быть ближе к тем, кто дал тебе жизнь. Но иногда люди, давшие тебе жизнь — это настоящие монстры.

Сделав выравнивающий вдох, я кладу ладонь поверх его руки и сжимаю ее; мне плевать, перехожу ли я черту, переплетая свои пальцы с его.

— Ты заслуживал гораздо большего, — признаюсь я дрожащим голосом.

Маттео пожимает плечами, словно в этом нет ничего особенного. Словно иметь родителей, которые всем своим видом показывали, что ты им не нужен — это сущий пустяк.

— У меня была твоя семья. Они классные.

— Иногда.

Его зеленые глаза мечутся между мной и шоссе.

— Ты готова рассказать мне, что происходит?

— Нет.

— А когда-нибудь расскажешь?

Откинув голову на подголовник, я наблюдаю за ним; мой взгляд скользит по его точеным чертам. По его четко очерченной челюсти, легкому искривлению носа после перелома, диким кудрям, высохшим после воды.

Смогу ли я когда-нибудь ему рассказать, спрашиваю я себя.

— Может быть, — честно шепчу я. — Хотя, учитывая мой послужной список, любой, кому я рассказываю, либо не верит мне, либо исчезает из моей жизни.

Я бы очень хотела, и какая-то часть меня рвется это сделать, но другая — бóльшая часть моего сердца — скована ужасом.

Страхом, что история повторится.

— Может быть, когда-нибудь, — наконец решаю я.

Он кивает, все еще держа меня за руку.

— Я буду здесь, и я буду ждать этого дня, — он делает паузу. — И знаешь что, Птичка?

— Что?

— Я всегда буду тебе верить.

Вот это-то меня и пугает.

У меня дурное предчувствие.

Жуткое, по-настоящему кошмарное.

Чудовище несколько месяцев не заявлялось в спальню, и за эти недели вернулось чувство безопасности: мне снова нравилось проводить здесь время. Но что-то стряслось, и тот самый монстр, что долго не сверлил меня бездушными карими глазами... вернулся.

Пожирает взглядом, будто я — его собственность.

Ощупывает тело глазами, словно полноправный хозяин.

Пялится с таким видом, будто вправе взять все, что пожелает.

За ужином в нем произошла заметная перемена — впрочем, уловила ее, судя по всему, только я. В доме собрались гости, расселись за большим столом, и меня угораздило оказаться рядом с ним.

Но если оглянуться назад: злой рок тому виной или его тонкий расчет?

Родители с головой ушли в беседу с соседями через дорогу, Маттео с Калебом обсуждали предстоящий субботний хоккейный матч, а я смеялась.

Чувствовала себя счастливой.

Рядом с ним мне было... спокойно.

Ровно до того момента, пока, рассмеявшись над очередной шуткой Калеба, я не почувствовала, как под столом рука скользнула по моему бедру.

Тело мгновенно оцепенело.

Легкие отказались вбирать воздух.

Сердце перестало качать кровь.

Понадобилась вся выдержка, только бы не разрыдаться.

Этого не может быть, пронеслось в голове. Месяцами он и пальцем ко мне не прикасался, и теперь — здесь, за семейным ужином?

Прежде, приходя в дом, он не распускал руки за столом. Я отчаянно надеялась, что произошла какая-то чудовищная ошибка, что он вот-вот уберет ладонь... но тщетно. Рука ползла все выше, выше и выше; сознание заволокло туманом, конечности закололо тысячами иголок, и я поплыла прочь от реальности.

Давно никуда не «улетала», но стоило его пальцам коснуться тела, которое всегда пытался присвоить, как разум мгновенно меня покинул.

И тут Маттео, склонив голову набок, окликнул меня.

— Птичка?

Стоило Маттео обратить на меня внимание, как чудовище тут же отдернуло руку — словно отпрянув от нечаянного спасителя.

Зеленые глаза стали спасательным тросом — канатом, по которому я смогла спуститься обратно на землю. Но стоило вернуться в реальность, единственным желанием стало умереть. Я ведь прекрасно знала, что последует дальше, какая участь мне уготована.

Он берет свое, и неважно, как сильно я кричу, плачу или умоляю остановиться.

С самого ужина все нутро стягивало тугим узлом. Инстинкты вопили: беги, спасайся от того, что грядет! Попробуй дать отпор! Я ведь стала старше, тринадцать исполнилось. Он твердил, что вынужден остановиться, потому что я изменилась. Говорил, что мое тело больше не приходится по вкусу, что слишком быстро повзрослела.

Тогда я ничего не поняла — ровно до тех пор, пока не начала чаще разглядывать себя в зеркале, замечая округлившуюся грудь и раздавшиеся бедра. Вот тогда-то пазл и сложился.

На той самой неделе впервые начались месячные.

Выражение его лица, когда мама, неловко смущаясь, объяснила ворчливость началом критических дней; тот первобытный ужас, исказивший его черты... Эту гримасу я до сих пор не могу стереть из памяти. Взгляд обжигал, как раскаленное клеймо: казалось, он был готов привязать меня к столбу и с наслаждением наблюдать, как горю заживо.

Вел себя так, будто месячные — это мой осознанный выбор. Словно нарочно решила бросить ему вызов и вынудила перестать меня лапать. Знай я раньше, что для спасения от пытки достаточно лишь капли крови, — солгала бы еще много лет назад.

Но, сидя на постели со сведенным судорогой желудком и воспаленными глазами — я даже моргнуть не смею, боясь пропустить момент, когда его силуэт покажется в дверях спальни, — в голове бьется лишь одна мысль: я больше этого не вынесу. Тело никогда с этим не мирилось, ни единого раза. Однако сегодня все иначе. Та рука на моем бедре... она наказывала.

Стоит в коридоре скрипнуть двери, как я вскакиваю с постели быстрее, чем успеваю сообразить, что творю.

Сердце колотится в горле, на глаза наворачиваются слезы, и я бросаюсь бежать. Сама не понимаю, куда несусь, пока пальцы не стискивают дверную ручку: толкаю створку, юркаю внутрь и торопливо захлопываю.

Грудь тяжело вздымается, дыхание срывается; меня захлестывает глухая паника.

— Птичка?

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом: вижу ту самую зелень, что снится по ночам, тот самый цвет, что неизменно меня спасает. Губы приоткрываются, чтобы сказать... Сама не знаю что. Но тут из гардеробной с недовольным видом высовывается Калеб.

— Какого хрена, Ви? Ты чего тут забыла? Выйди.

Замотав головой, я судорожно сглатываю, пытаясь хоть как-то смочить пересохшее горло.

— М-можно я переночую у вас?

Калеб закатывает глаза.

— Нет. Мы рубимся в «Колл оф Дьюти», а ты вечно ноешь, что слишком громко орем.

— Сегодня не буду, клянусь. Я просто... Калеб, пожалуйста.

Подними Калеб голову, заметил бы плещущуюся в моих глазах панику, увидел бы, как бьется прижатая к груди ладонь. Прислушайся он хоть на миг, а не строчи сообщения новой подружке, сразу понял бы: дело дрянь.