Рука Калеба ложится мне на спину, я вздрагиваю, но тут же узнаю его голос.

— Уберите камеру от ее лица!

Внезапно сбоку вспыхивает ослепительный свет, пробиваясь даже сквозь спасительную темноту объятий Маттео. Его тело мгновенно каменеет. Он останавливается ровно на секунду, чтобы произнести со смертельным спокойствием.

— Сделай шаг назад, пока я не сломал тебе руку, — тон падает еще на октаву ниже, переходя в звериный рык. — И не смей упоминать имя моей девушки поганым ртом, бесхребетный стервятник.

Толпа журналистов погружается в жуткую тишину; они не успевают оправиться от шока до того, как открывается дверь, и Маттео затаскивает меня внутрь внедорожника. Он не дает сесть рядом. Вместо этого усаживает меня прямо к себе на колени, крепко сжимая бедра дрожащими руками. Его дыхание настолько размеренное и контролируемое, что я понимаю: требуются абсолютно все его силы, чтобы сдерживать эмоции в узде.

Калеб запрыгивает следом, приказывая водителю немедленно гнать отсюда.

— Какая мразь слила прессе наше местонахождение? — рявкает Маттео.

— Наверное, тот же самый больной ублюдок, который выдвинул против меня обвинения и засадил за решетку, — кривится Калеб, запуская пятерню в растрепанные светлые волосы.

Парни продолжают сыпать проклятиями, пытаясь понять, как такое произошло, но все, что я слышу — одна-единственная мысль, крутящаяся в голове на бесконечном повторе.

Они знают. Все знают. Весь мир знает.

Звонок горячему диспетчеру

Энджел: Мы с тобой, Айви

Тристан: Нина передает, что ты можешь взять столько времени, сколько нужно

Тристан: Мне жаль, что все так происходит

Калани: Проси все, что угодно, мы устроим

Энджел: Мы любим тебя

Бандитки из книжного клуба

Лайла: Думаю о тебе <3

Белла: Мы рядом, Айви. Только шепни, и сразу примчимся

Синди: Вооружившись вилами

Синди: Для тебя — все что угодно, моя хорошая

БУМ.

Я вздрагиваю: рык брата громовым раскатом разносится по погруженной в тишину горе.

Сидящий рядом на диване Маттео делает глубокий вдох и поднимается. Чеканя каждый шаг, открывает входную дверь уединенного домика на две спальни, медленно притворяет ее за собой и уходит утешать лучшего друга.

Впервые после той трагедии на праздничном ужине в честь моего дня рождения я остаюсь совершенно одна.

Медленно откинувшись на спинку дивана, беру лежащий рядом пульт и включаю телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься. И тут же замираю. На экране появляется репортер; холодный свет новостной студии озаряет погружающийся в сумерки домик, пока абсолютно незнакомый человек рассуждает о моем изнасиловании.

По позвоночнику пробегает дрожь: ледяной холод настолько глубоко въедается в кости, что, кажется, я больше никогда не смогу согреться.

Теперь это реальность?

Из этого отныне будут состоять мои дни?

Чужие люди станут строить догадки о том, что со мной произошло? Будут ковыряться в грязном белье и препарировать обрывки истории? Обвинят меня во лжи? Продолжат насиловать новыми, самыми изощренными способами, о которых я даже не подозревала?

— По имеющимся данным, сестра звезды «Ледяных Ястребов» Калеба Эллингтона, предположительно, неоднократно подвергалась насилию со стороны не кого иного, как отца Калеба и Айви, который также поддерживал близкие отношения с лучшим другом и товарищем Калеба по команде — Маттео Валенти.

Меня охватывает такая крупная дрожь, что пульт в руке ходит ходуном.

— Обвиняемый, Маркус Эллингтон, выступил с заявлением и дал эксклюзивный комментарий, — диктор кивает, и картинка меняется: вместо привычной студии на экране возникает другой репортер на фоне дома моего детства, поднесший микрофон к губам.

Кровь отливает от лица.

— Эван? Тебе слово, — передает эфир первый репортер.

Эван с серьезным лицом касается микронаушника и делает шаг в сторону.

— Спасибо, Люси. Рядом Маркус и Серена Эллингтон, они согласились сделать эксклюзивное заявление.

Сердце пронзает ледяной ужас: в кадре появляются родители. Сама того не осознавая, я оседаю на дощатый пол. Глаза застилают слезы, я исступленно мотаю головой.

От одного вида отцовского лица желудок скручивает спазмом. Он изо всех сил пытается нацепить маску невинности и скорби, и от фальши к горлу подкатывает желчь.

— И меня, и мою жену глубоко огорчает, что дочь распространяет подобную ложь. Мы убиты горем. Делать такие заявления... мы крайне обеспокоены ее психическим здоровьем и состоянием. Мы бы никогда не подвергли детей опасности.

— Вы хотите сказать, что обвинения Айви...

— Какого хера.

Громкий голос Маттео разносится по дому. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Калеб, вошедший следом, пересекает комнату в два огромных, стремительных шага и вырубает телевизор.

Наступает такая оглушительная тишина, что, клянусь, я слышу бешеный стук сердец.

Плечи Калеба тяжело вздымаются и опускаются; сжатые в кулаки руки дрожат от нечеловеческого напряжения, с которым он пытается сдержать себя. Он медленно поворачивается, и от написанной на лице ярости у меня перехватывает дыхание.

— Я убью его, — чеканит он, и в тоне звучит смертельная клятва.

Маттео шагает вперед, кладет руку мне на плечо и крепко сжимает. Его большой палец успокаивающе поглаживает кожу — простое прикосновение удивительным образом возвращает в реальность, когда он роняет:

— Поверь, не ты один этого хочешь.

Калеб мотает головой.

— Нет, я его прикончу. Он... — злость мгновенно испаряется, стоит его взгляду упасть на меня. — Он... — слова снова застревают в горле, а нижняя губа начинает предательски дрожать.

— Калеб, — мягко окликает Маттео.

Брат поднимает полные слез глаза на Маттео.

— Я хочу убить его, Валенти. Хочу убить, — он делает глубокий, прерывистый вдох и повторяет сквозь надрывный всхлип. — Я хочу убить его.

Не дав нам и шанса на утешение, Калеб стремительно выходит из дома. За грохотом захлопнувшейся двери тут же следуют звуки рвотных позывов. Маттео дергается следом, но я резко поднимаю руку и перехватываю его запястье.

— Позволь мне. Нам нужно поговорить.

Он хмурится; на лице читается явная тревога.

— Уверена? На тебя и так свалилось столько тяжелых разговоров. Слишком многое произошло, Птичка. Слишком многое.

— Ему нужно выплеснуть эмоции, — шепчу я.

— А что нужно тебе?

С трудом сглотнув, я признаюсь:

— Хочу вернуть свою жизнь.

В Маттео бушует внутренняя борьба. По взгляду видно, как в голове проносятся тысячи мыслей, прежде чем он огромным усилием воли заставляет себя разжать пальцы.

Но не успеваю я и шагу ступить, как он опускается на колени, бережно устраивая мои ладони у себя на бедрах.

— Не доводи себя до точки невозврата, Птичка. Я не переживу, если потеряю тебя. Понимаю, ты не в силах вынести груз, но хочу, чтобы знала: я рядом и готов разделить эту ношу. Готов помочь всем, чем потребуется. Найти адвоката, прятать от всего мира, крепко держать в объятиях, когда ты срываешься... Черт, Птичка, если завтра ты проснешься с желанием сжечь все дотла, я возьму в руки нож и встану плечом к плечу, — он мягко сжимает мои пальцы. — Стану тем, кто тебе нужен. Только скажи.

Подавшись вперед, я кладу ладонь ему на щеку и тихо отзываюсь:

— Мне нужен ты, Маттео. Такой, какой есть.

Он утыкается лицом в мою ладонь и целует ее. Губы на мгновение задерживаются на коже, затем он глубоко вдыхает, отстраняется и кивает на дверь.

— Иди.

Я нахожу Калеба на краю участка, где он яростно швыряет камни в бездну горного леса.