Пока же я быстро выскакиваю на патио, затаскивая внутрь всю мебель, которую могло бы унести ветром. И я понимаю, что все сделал правильно, когда десять минут спустя с трудом могу закрыть дверь из-за яростных порывов штормового ветра.

Шумно выдохнув, когда дверь наконец плотно закрыта и заперта, я провожу рукой по мокрым волосам — и в этот момент свет над головой начинает мерцать.

— Черт, — ругаюсь я сквозь зубы.

Возвращаюсь на кухню и принимаюсь за дело, пока могу. Быстро вымыв руки, нарезаю желтый лук, кипячу воду, солю ее и закидываю макароны. Я уже собираюсь заняться соусом, когда шлепанье босых ног Айви по лестнице заставляет меня обернуться.

Тело напрягается как пружина, рука до побеления костяшек сжимает ручку сковородки.

Ее щеки заливает румянец.

— Надеюсь, ты не против. Я пыталась найти кофту в коробках, но не вышло. Я так и не разобрала вещи, которые привезли грузчики — за что, кстати, спасибо, ведь ты организовал это. Я одеваюсь из чемодана, который ты собрал, потому что до сих пор не нужно было ничего теплого.

Она тараторит, потому что нервничает.

Нервничает, потому что на ней мое худи.

Айви стоит посреди гостиной в моем худи.

Никогда в жизни я не был так возбужден.

Кофта висит на ней, заканчиваясь на загорелых бедрах. Я шумно сглатываю, пытаясь усмирить бешено колотящееся сердце, но это невозможно. Айви стоит посреди моей кухни в моем худи, и выглядит в ней чертовски невероятно.

Выглядит...правильно.

Квартира, в которой я прожил четыре года, наконец-то ощущается как дом, и все благодаря девушке со светлыми волосами и льдисто-голубыми глазами.

Откашлявшись, я выдавливаю:

— Тебе идет.

— Она уютная.

— Моя любимая.

Айви походит, и это дает возможность скользнуть взглядом от ее бедер до самых кончиков мокрых волос.

— Что ж, тогда обещаю ее не красть.

— А может, я хочу, чтобы меня ограбили.

Слова срываются с губ прежде, чем я осознаю, что говорю. Я балансирую на грани, играю с той самой чертой, которую мы оба когда-то провели на песке, и все равно не могу вспомнить ни одной причины, по которой вообще держал ее на расстоянии.

Свет снова мерцает — прямо в такт моему бьющемуся сердцу.

— Иди в душ, пока мы не остались без света, — шепчет она, не сводя с меня глаз.

Наконец стряхнув с себя оцепенение, я поворачиваюсь к кастрюле.

— Я надеялся, что мы приготовим ужин вместе.

— Если будешь достаточно быстр, то, может, еще и успеем.

Кивнув, я бормочу:

— Окей, просто помешивай макароны, — достав фартук, я протягиваю ей. Тело инстинктивно подается вперед, и я останавливаю себя в самую последнюю секунду.

Глаза расширяются, когда я осознаю, что чуть было не сделал.

Я оказался в сантиметре от ее макушки... чтобы поцеловать ее.

Словно это в порядке вещей.

Словно это нормально.

Словно это наша привычная рутина.

О мой бог, я сошел с ума.

Айви медленно поднимает голову, хлопая густыми черными ресницами; в ее глазах плещется немой вопрос.

Пытаясь быстро сымпровизировать — или, скорее, вообще не думая, — чтобы как-то сгладить этот почти-поцелуй, я делаю первое, что приходит в голову.

Я делаю вид, что вытаскиваю какую-то ворсинку из ее волос, словно я обезьяна, которая ищет у нее блох.

Откашлявшись, я хрипло выдаю:

— Пылинка.

Прежде чем успеваю совершить еще одну тупость, я резко разворачиваюсь и пулей вылетаю с кухни. Как можно дальше от девушки, которая всю жизнь была для меня под запретом. Останься там хоть на секунду дольше, я знаю, что сделал бы то, чего жаждал годами — поцеловал бы девушку, в которую безумно влюблен.

Бандитки из книжного клуба

Белла: Прикрепленное фото

Синди: КАКИЕ ЖЕ ОНИ МИЛЫЕ

Лайла: Эмми утешает Бэмби во время грозы

Лайла: Я сейчас расплачусь от умиления

Айви: Ничего милее в жизни не видела. Бедняжка Бэмби!

Айви: Буря просто БЕШЕНАЯ, совсем не удивлена, что она боится. Я и сама на нервах

Пылинка?

Сердце бешено колотится, ладони становятся липкими, пока я помешиваю пасту. Шумящая на втором этаже вода ничуть не успокаивает роящиеся в голове мысли. Разум прекрасно осознает, ради чего он наклонялся, и никак не хочет униматься.

Маттео собирался...

Я мотаю головой, отгоняя непрошеные мысли. Бред какой-то, Маттео никогда бы меня не поцеловал. Хотя сам предложил приготовить любимую пасту... И все же нет. Обычная вежливость — вовсе не повод ждать поцелуя, особенно от парня, с которым выросла плечом к плечу. Может, сквозняком и правда занесло какую-то соринку, и у меня в волосах запуталась пушинка.

Пытаясь отвлечься, я принимаюсь искать свечи: перерываю шкафчики сверху донизу, но так ничего и не нахожу. Перебираю в голове места, где они могут лежать, пока из груди не вырывается нервный смешок.

Что за глупость. Откуда у брата и Маттео свечи? Единственные, что вообще видела в этой квартире, — сине-белые, которые Маттео купил и поставил у меня в комнате исключительно для красоты.

Я кошусь на закипающую кастрюлю и решаю, что успею сбегать наверх. Меньше всего хочется шарить по квартире в полной темноте, если вдруг вырубят свет.

Я поднимаюсь по лестнице, поворачиваю направо и сворачиваю в коридор ровно в тот момент, когда дверь ванной распахивается и оттуда выходит Маттео — в одном лишь полотенце на бедрах.

Я замираю как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от обнаженного бронзового торса, блестящего от капель воды.

За столько лет приходилось видеть Маттео в самых разных степенях оголения — да и как иначе: парни постоянно скидывают футболки, а сам он в детстве проводил у нас дома больше времени, чем у себя.

Но сейчас... все иначе.

Может, дело в той самой мнимой пушинке в волосах, или в том, как он обнял меня во время бури, а может — во всем, что сделал за последние недели: превратил спальню в уютное убежище, купил форму для бега, новый телефон, готовил любимые блюда, варил кофе... Но, пока я стою в коридоре и смотрю на него, внизу живота разливается жар, а все существо охватывает непреодолимое, вспыхнувшее желание.

— Решила спалить мне квартиру?

Услышав смешинки в голосе, я резко поднимаю взгляд от его полуобнаженного тела и встречаюсь с темно-зелеными глазами, в которых пляшут озорные черти.

— Свечи, — выпаливаю я, когда мозг неожиданно отказывается связывать слова в предложения.

А под полотенцем-то он голый, весьма некстати подсказывает разум.

Словно прочитав мои мысли, он едва заметно ухмыляется. Отступив, Маттео делает приглашающий жест рукой в сторону спальни.

С трудом я заставляю подкосившиеся ватные ноги шагать дальше. Сгребаю свечи в комнате и на всех парах несусь вниз по лестнице под раскатистый смех Маттео, доносящийся вслед.

Что, черт возьми, вообще происходит?

Спустя десять минут все же удается взять себя в руки — и тело, и эмоции, — ровно к тому моменту, когда на кухню входит Маттео. От него так упоительно пахнет лосьоном после бритья, что я невольно делаю два глубоких вдоха подряд.

— Смотрю, кухня все еще цела.

— Я же говорила, что не настолько уж безнадежна, — перехватив его выразительный взгляд, я расплываюсь в улыбке и добавляю: — Больше не безнадежна.

Маттео хозяйничает на кухне легко и привычно: достает сливки, пармезан, лук, чили и паприку. Набравшись терпения, мягко и неспешно объясняет мне каждый шаг. Какой огонь выставить для тушения, сколько влить масла и бросить кусочков сливочного, когда пассеровать лук, сколько выложить томатной пасты и как постепенно раскрывать аромат специй.

Кроме отца, никто и никогда не объяснял что-либо с таким безграничным терпением и теплотой. Калеб вечно чересчур опекал меня — проще было замотать в пузырчатую пленку, чем чему-то научить.