И вот это наконец-то происходит.

Я люблю тебя.

Мне хочется кричать об этом с крыш. Хочется вырвать свое сердце и вложить ей в ладони, но я просто не в силах оторваться от ее губ.

Руки, сжимающие мою рубашку, снова тянут на себя. Мы оба пытаемся вжаться друг в друга как можно сильнее, и в тот момент, когда наши бедра смыкаются, мы со стоном выдыхаем друг другу в рот и ныряем за добавкой.

Отчаянная потребность нарастает; желание оказаться в спальне прямо здесь и сейчас настолько невыносимо, что я вслепую начинаю давить на кнопки, молясь, чтобы попасть на наш этаж.

Двери лифта распахиваются как раз в тот момент, когда Айви стонет мне в рот; ее пальцы путаются в моих волосах, а ногти царапают кожу головы, вызывая у меня такой глубокий рык, что сначала я даже не слышу его. Голоса, доносящегося из открытых дверей.

— А ну убрал свой блядский рот от моей сестры!

Айви резко отстраняется, а я поворачиваю голову.

Там стоит Калеб. Его лицо пылает от ярости, и этот багровый цвет резко контрастирует со светлыми волосами.

И по тому взгляду, которым он меня удостаивает, я понимаю: меня ждет ебаный ад.

— Калеб...

— Убери руки от моей сестры, — рычит он.

Тяжело сглотнув, я медленно опускаю онемевшую Айви на ноги.

— А теперь отойди от нее нахуй, — рявкает он.

Я закрываю глаза, делая глубокий вдох перед тем, что сейчас произойдет. Приоткрываю губы, чтобы что-то сказать, но он перебивает:

— Ни слова, Маттео.

Мои глаза распахиваются от того, что он назвал меня по имени. Даже Айви рядом со мной потрясенно вздыхает.

Она встает между нами, положив одну руку мне на грудь, а второй пытаясь утихомирить брата:

— Калеб, пожалуйста, выдохни и успокойся...

Двери лифта начинают закрываться, и он бьет по ним ладонями, раздвигая створки.

— Не сейчас, Ви, — цедит он сквозь зубы.

Мягко отодвигая ее в сторону, я шепчу:

— Все нормально, Птичка.

Но это было роковой ошибкой. Не то слово, не то прозвище. Глаза Калеба вспыхивают первобытной яростью. Быстро отступив от Айви, чтобы она не попала под раздачу, я даже не пытаюсь увернуться от летящего кулака.

Мой лучший друг бьет меня прямо в челюсть, и последнее, что я слышу — это полный ужаса крик Айви.

Неизвестный номер: Калеб дал мне твой новый номер

Неизвестный номер: Почему звонки не проходят? Пришлось звонить с отцовского телефона

Неизвестный номер: До слез обидно, что ты ничего не сказала о новом номере

Неизвестный номер: Пожалуйста, давай поговорим?

Маттео ничком рушится на пол, из носа хлещет кровь.

Я с криком падаю на колени. Руки трясутся, пока тянусь к его прекрасному лицу. Впервые в жизни сердце затапливает ненависть к родному брату.

— Какого хрена ты творишь? — рычу я.

Безумный взгляд Калеба мечется от Маттео ко мне, грудь тяжело вздымается, словно у разъяренного быка.

— Я творю? Я? — вторит он. — Это с тобой какого хрена не так? С какой стати целуешься с моим лучшим другом?

— Он не твоя собственность, кретин!

Брат возмущенно тычет в меня пальцем.

— Даже не вздумай умничать.

— Кому-то же надо: остатки здравого смысла окончательно выветрились из твоей башки.

И тут доходит.

Не меня одну в лифте питает чистая ненависть.

Ярость покидает брата с одним тяжелым выдохом.

— Давно вы так?

Целуемся?

— Впервые поцеловались только сейчас, Калеб, — а вот чувства... добрых два десятка лет.

Знакомые, так похожие на мои, глаза прищуриваются, брат мотает головой.

— Не верю. Вы целовались так, словно занимаетесь этим постоянно.

Я брезгливо кривлюсь.

— И долго ты пялился?

— Достаточно, чтобы появилось отвращение.

Фраза бьет наотмашь — по причинам, которых ему никогда не понять.

Месяцами я терпеть не могла чужих прикосновений, ненавидела саму мысль о том, что приблизится мужчина. Да что там, если начистоту — годами.

Я никогда и ничего не делала ради себя.

И все же мгновения с Маттео стали самым прекрасным, самым сокровенным чудом, и видеть, как родной брат стоит и с отвращением отзывается о единственных руках, подаривших мне чувство безопасности, — значит позволить чему-то внутри окончательно надломиться.

— Как ты могла? — спрашивает он.

— Я не пыталась сделать тебе больно, Калеб. Мир не крутится вокруг тебя.

Он отшатывается.

— Сосешься с моим лучшим другом и считаешь, будто меня это не касается? — нервно запустив пальцы в волосы, брат срывается на крик: — Еще как касается, раз уж родная сестра, мать твою, нагло лжет мне месяцами! Знаешь, каково от всего этого дерьма, Айви?

— Никак не касается, да и не было никаких месяцев, Калеб. Мы поцеловались в первый раз.

— Какая же ты наивная, раз так думаешь. Он мой лучший друг!

— А ты просто эгоист.

— Даже не смей со мной заговаривать, пока не решишься на правду, — цедит сквозь зубы Калеб, мотая головой так, будто не сбросил мне на колени бомбу разрушительной силы. — А когда предатель очухается, передай, чтобы шел нахер.

Я ошеломленно моргаю, едва успевая обрести дар речи, но брат разворачивается и решительно покидает холл собственного дома, а двери лифта смыкаются вновь.

Возможно, Маттео не зря тревожился. Брат еще никогда со мной так не разговаривал. Мы, конечно, и раньше ссорились, но без столь жгучей злобы.

И он даже не осознает, насколько разрушительными оказались слова.

Спустя десять минут — потраченных на то, чтобы привести Маттео в чувства и тщательно проверить на сотрясение мозга (причем ирония в том, что распознавать симптомы научил именно брат) — мы в полном молчании заходим в квартиру. Прежнее сексуальное напряжение вытеснила гнетущая тяжесть ссоры, а ведь Маттео не знает и половины. Не слышал упреков, безжалостно брошенных мне в лицо.

И никогда не узнает.

Маттео ни за что бы не простил Калебу подобного унижения в мой адрес.

Я храню молчание, ожидая, что он назовет чувства ошибкой и сорвется вслед за братом.

В конце концов, их связывают двадцать лет крепкой дружбы.

А я — всего лишь девчонка, которую Маттео поцеловал в лифте.

Но вместо этого он прислоняется к кухонной столешнице, а я — к кухонному острову; мы не сводим друг с друга настороженных взглядов, словно хищники, и каждый лишь ждет, когда другой обратится в бегство.

— Я ни о чем не жалею, — произносит он. — Жаль только, что Калеб узнал именно так, но о самом поступке не жалею.

Я даже не осознавала, что затаила дыхание, пока напряжение не отпускает с одним долгим, шумным выдохом.

Я обессиленно оседаю, опираясь на кухонный остров. Маттео шагает навстречу и, не раздумывая ни секунды, сгребает меня в охапку, оставляя мягкий поцелуй на макушке.

— Я всегда буду выбирать тебя, — шепчет он.

— Но Калеб...

— Рано или поздно остынет, — перебивает Маттео. — Да, ситуация вышла паршивая. Какое-то время подуется, но потом обязательно оттает.

— Откуда такая уверенность? — шепчу я, качая головой. — Ты не слышал его слов, когда он тебя ударил. То была не просто обида. Кажется, он меня вообще никогда не простит.

Тепло объятий, дарящее чувство защищенности благодаря разнице в росте, заставляет сердце биться ровнее. А родной запах кедра вперемешку с чем-то неуловимым, присущим одному только Маттео, окончательно усмиряет расшатанные нервы.

— Стоит Калебу понять, насколько ты мне дорога, и он не сможет долго злиться. Ему просто нужно время, чтобы все переварить. Я знаю его, Айви. Он простит. Души в тебе не чает.

Ты просто не слышал, что он наговорил, хочется прошептать в ответ, но я вовремя прикусываю язык. Вместо этого приподнимаю голову, устраиваясь подбородком на его груди.