— Значит, мы действительно идем на этот шаг?

От озарившей лицо Маттео улыбки в животе вспархивают стайки бабочек.

— Теперь ты от меня так просто не отделаешься, Птичка.

— Правда, встречаться, живя под одной крышей, будет как-то странно, — признаюсь я. — Как ты вообще себе это представляешь? Особенно когда вернулся Калеб.

— Уверен, получится гораздо естественнее, чем ты ожидаешь. Я много лет ждал возможности ухаживать за тобой так, как того заслуживаешь, — шепчет он, склоняясь так низко, что губы почти соприкасаются. — А пока давай запланируем что-нибудь на завтра — выберемся из дома.

— Покатаемся на сапах? — предлагаю я.

Уголки его губ снова ползут вверх.

— Договорились, берем сапборды.

Обычно на улыбки Маттео скуп, но сейчас щедро разбрасывается ими, словно это не величайшая драгоценность на свете.

Я приподнимаюсь на носочки навстречу Маттео, но едва губы успевают соприкоснуться, раздается стук в дверь.

— Каждый чертов раз одно и то же, — с досадой бормочет Маттео себе под нос.

— Ждешь кого-то? — спрашиваю я, нахмурившись и глядя на дверь.

Он отрицательно мотает головой.

— Может, уйдут, если...

Стук.

Стук.

Стук.

Маттео со вздохом утыкается лбом мне в плечо.

— Когда же, черт возьми, нам перестанут мешать и дадут нормально поцеловаться?

Неохотно отстранившись, он рывком распахивает дверь.

— О, Маттео! Рада встрече. Сколько мы не виделись.

На пороге стоит мать, занеся руку для очередного стука.

Я прирастаю к кухонному полу, словно олень в свете приближающихся фар.

Тело сковывает ледяная паника, опущенные вдоль туловища руки начинает колотить дрожью. От былого умиротворения и покоя, укутавших сердце всего пару мгновений назад в объятиях Маттео, не остается и следа.

Краем глаза я замечаю его замешательство: он явно улавливает мой животный страх, но мать прет напролом, не дав и шанса встать на мою защиту.

Мы видимся впервые с того самого дня, как я все рассказала. Все последующие разговоры велись исключительно по телефону; каждый раз, умоляя поверить, я говорила с бездушным куском пластика, вобравшим в себя самые страшные тайны.

Я бы все отдала, лишь бы никогда в жизни не слышать из ее уст, что мне не верит.

Но от реальности не сбежишь.

Я до ужаса боюсь собственную мать, а еще больше боюсь того, что она могла прийти не одна. Маттео закрывает дверь, и в коридоре остаемся только мы трое. Крошечная частичка души с облегчением выдыхает, но испытание только начинается.

— Зачем ты пришла?

В голосе звучит такой пронизывающий холод, что Маттео напрягается. И он не единственный. Мать замирает, словно с размаху налетев на невидимую стену.

— Калеб позвонил по дороге из аэропорта и рассказал, какой сюрприз всем готовит, — говорит она. — Вот я и решила заехать, проведать дочь.

Изогнув бровь, я скрещиваю руки на груди.

— Ради чего ты на самом деле приехала, мама?

Она сглатывает; по плечам рассыпаются каштановые волосы. Мы с Калебом унаследовали светлую масть от отца, но вот глаза точно ее. Кристально-голубые льдинки пронзают душу, пока она мягко роняет:

— Я хочу поговорить.

Перевожу взгляд на Маттео, а затем снова на ее безукоризненный макияж и идеальную укладку.

— Наедине, — добавляет она.

Ну разумеется, наедине.

Ей было бы очень приятно узнать, что я больше ни с кем не делилась. В тот день мама чуть ли не умоляла никогда больше об этом не заикаться.

Беру свои слова обратно.

Не Маттео разбил мне сердце в шестнадцать лет. С этим прекрасно справилась родная мать несколько месяцев назад, встав на сторону насильника и потребовав держать язык за зубами. Когда поступила в точности как он: попыталась заткнуть мне рот.

А потом добила две недели назад, заявив, что верит ему, а не мне.

Я бы попыталась описать первобытную, выворачивающую наизнанку боль того момента, но ни одни слова не способны передать сокрушительную силу ее фразы. То абсолютное отчаяние, когда мать заявляет, что никто меня не насиловал. Что ничего подобного не было, что я наверняка все выдумала, что у меня просто разыгралась фантазия.

Но и это не самое страшное.

Она до сих пор с ним общается.

Общается с человеком, который вдавил трехлетнюю меня в матрас и надругался. Общается с человеком, который прижимался лицом к моему уху и утробно стонал от удовольствия, зажимая рот рукой, чтобы заглушить полные невыносимой боли крики. Общается с человеком, из-за которого меня теперь воротит от любых прикосновений — с тем, кто растоптал все до последней крупицы моей детской невинности.

Она продолжает общаться с человеком, заставившим меня поверить, что было бы куда проще сдохнуть.

И это осознанный выбор. Никакой наивностью и не пахнет.

Я представляю будущих детей: как ко мне приходит маленькая дочка, как ее колотит от дрожи, как сорванным, надломленным голосом она изливает душу.

Я бы убила голыми руками.

Села бы за решетку.

И не остановилась бы, пока на запястьях не защелкнулись наручники.

А она... просто смотрела на меня, пока в голове зрело решение.

И выбор пал не на меня.

Я бы в жизни не смогла поступить так, как мать, и поэтому никогда ее не прощу.

— Может, отложим разговор до следующего раза? У Айви и так выдался слишком тяжелый вечер.

Я бесконечно благодарна Маттео за попытку предотвратить неминуемую катастрофу, но боковым зрением замечаю, как мать расправляет плечи и поджимает губы. Я-то знаю: будет либо по-ее, либо никак. Так было всегда; просто я не осознавала этого до тех пор, пока наконец не посмела пойти против ее воли.

Водрузив сумочку на кухонную столешницу, она покровительственно похлопывает Маттео по руке.

— Как трогательно, что ты все еще защищаешь мою маленькую Айви. Вот только разговор касается лишь нас с дочерью, Маттео.

И все же Маттео делает шаг, заслоняя меня собой — словно пытается стать живым щитом от любой грязи, которую мать готовится вывалить под ноги.

А ведь так было не всегда.

Раньше нас связывали нежные, теплые отношения.

Пока она не выбрала его.

Воспоминания обо всем, что она наговорила, сбивают с ног, словно товарный поезд.

— Знаешь что? — внезапно выдавливаю я, отлипая от кухонного островка. Ноги наконец-то обретают подвижность. — Маттео прав, вечерок выдался тот еще.

И я больше не обязана выслушивать твой бред. Я хватаю ее сумку, впихиваю матери прямо в грудь и, пользуясь замешательством, разворачиваю за плечи, подталкивая к входной двери.

— Поговорим в другой раз. Спасибо, что зашла.

— Айви, прекрати этот цирк, — цедит она вполголоса, чтобы не услышал Маттео. — Ты разбиваешь ему сердце...

Внутри вскипает обжигающая, ядовитая ярость.

Разбиваю сердце?

Она серьезно?

Распахнув дверь, я выталкиваю мать на порог и без единой капли раскаяния шиплю сквозь зубы:

— Пошла ты к черту.

— Что, прости? — ахает она, округлив глаза, и театрально прижимает к груди ладонь с идеальным черным маникюром. — Нравлюсь тебе или нет, Айви, но я все еще твоя мать.

— Именно! — ору я, и самоконтроль летит к чертям. — Ты моя мать, но выбрала его!

— Перестань вести себя как ребенок. Нет никаких сторон, когда правда...

— Свали нахрен с моих глаз, — выплевываю я.

Она потрясенно моргает.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?

— Это как ты смеешь, — чеканю я. — Как смеешь стоять и просить простить его. Как тебе вообще хватает наглости заявлять, что я разбиваю ему сердце, когда он сломал меня.

Не дав снова раскрыть рот, я с силой захлопываю дверь прямо перед ее носом и проворачиваю замок.

Быстро проношусь мимо Маттео и взлетаю вверх по лестнице, только бы он не заметил слез в моих глазах и того, как липкая паника сковывает тело. Ничего не могу с собой поделать: я ненавижу семью за то, что самый счастливый вечер в моей жизни они превратили в нечто омерзительное.