— В последнее время в моей жизни было много стресса. Много... перемен.

Она кивает с теплой, располагающей улыбкой:

— Что за перемены?

Шумно выдохнув, я скрещиваю лодыжки, а затем снова распрямляю ноги.

— В один и тот же день я застала своего парня в нашей постели с моей лучшей подругой, и меня уволили с работы.

Ее брови взлетают к линии роста волос.

— Слово «стресс» здесь явно недостаточно. Такое тяжело переварить и за месяц, не то что за один день.

— Да, это было жестко...

Она склоняет голову:

— Но, похоже, это еще не все. Ты хочешь поделиться со мной чем-то еще?

Проницательная.

Это опасно для моего бедного сердца и его непреодолимой тяги избегать темы, которая меня преследует.

— Я, эм... — прочистив горло, я заставляю себя вытолкнуть эти слова. — У меня начали всплывать некоторые детские воспоминания. Вещи, о которых я вообще не помнила до недавнего времени.

Ее лицо становится мягче, добрее.

— Когда возвращаются воспоминания — это всегда тяжело. Но уверяю тебя, это абсолютно нормально. Это произошло в один момент или они всплывали частями?

— Частями, — выдыхаю я; моя грудь вздымается и опускается все быстрее с каждым ее наводящим вопросом.

— Ты знаешь, что стало триггером? Обычно это может быть запах, определенные слова, люди, напоминающие нам кого-то, схожие события, — она пожимает плечами. — Иногда они могут возникнуть вообще без причины, так что не переживай, если не сможешь назвать что-то конкретное.

Облизнув пересохшие губы, я с удивлением слышу, каким тонким стал мой голос:

— Это было событие, которое... заставило мое тело почувствовать... словно...

— Это не повторялось снова, но оно...

— Напомнило твоему телу о том времени? — мягко подсказывает она.

Кивнув, я шепчу:

— Да.

— Тебе комфортно поделиться со мной, что именно ты тогда делала?

Я должна. Я ведь ради этого здесь — чтобы попытаться взглянуть в лицо немыслимому. Попытаться жить дальше без воспоминаний, которые загоняют меня в угол. Попытаться идти по улице и не отшатываться от мужчин, когда они подходят слишком близко. Попытаться чувствовать себя в безопасности, когда я ложусь спать.

Я снова хочу чувствовать себя в безопасности.

Поэтому я приоткрываю губы, делаю глубокий вдох и начинаю говорить.

Год назад

Картер широко улыбается, нависая надо мной. Только во время секса его глаза блестят. Иногда готова поклясться, что ни о чем другом он и не думает.

Я лежу на спине, а он ритмично двигается сверху. Скольжу ладонями по груди, пока Картер вдруг не перехватывает мои руки. Не прерывая движений, тянется в сторону и берет рабочий галстук. Дыхание перехватывает: он принимается связывать запястья.

Особого желания нет; я к такому не рвусь.

Но что-то в подкорке всегда диктует: поддайся. Соглашайся на все, чего бы он ни захотел, лишь бы был доволен.

Поскорее бы отмучиться.

Секс всегда казался лишь неизбежностью, которую нужно перетерпеть.

Роль, которую необходимо отыграть: выгни спину, отбрось волосы, оцарапай ногтями его грудь, покачай бедрами, поцелуй вот так — тогда он кончит, и все наконец завершится.

Удовольствие хоть и накатывает короткими вспышками, но ради него приходится адски концентрироваться. Чтобы хоть раз испытать с Картером оргазм, категорически нельзя зацикливаться на «здесь и сейчас». Нельзя думать о нем и о том, как толчками двигается внутри.

Приходится мысленно улетать далеко-далеко и подключать воображение. Стоит лишь обратить внимание на реальность, стоит осознать, что именно он делает, как наслаждение мгновенно улетучивается. Тело отключается, и я перестаю чувствовать вообще хоть что-то.

Ни одному мужчине не понравится, если девушка не получает удовольствия.

Поэтому я притворяюсь, даже когда внутри абсолютная пустота.

Не то чтобы Картер хоть когда-нибудь это замечал.

И вот, пока он стягивает мне запястья и надевает на глаза маску, я делаю то же, что и всегда: пытаюсь вообразить иную ситуацию, другой мир, другого человека. Все это происходит не со мной, а с другой девушкой. Той, которая получает от секса удовольствие, упивается им и жадно ловит телом каждую каплю наслаждения.

Картер стонет мне прямо на ухо, и на какую-то секунду даже приятно. В груди разливается горячая волна. Воображение рисует девушку, которую в совершенно другой обстановке любит и жадно поглощает партнер, — и я действительно начинаю чувствовать подступающий экстаз. Словно вспыхиваю, оживаю, позволяя себе ненадолго отпустить контроль.

Картер тоже близок к разрядке. Слышу это по сбитому дыханию, хриплым стонам, но вдруг — стоит застонать — его рука взмывает вверх и накрывает мой рот.

Раньше он никогда так не делал. Вообще никто и никогда такого не делал.

Мгновенно, так же стремительно, как и появилось, приятное тепло испаряется из тела.

Я каменею. Дыхание обрывается. Стараюсь не шевелиться, замереть, слиться с кроватью — потому что сверху двигается вовсе не Картер.

Волна животной паники и омерзения сбивает с ног, точно несущийся на полной скорости товарный поезд.

Распахнув глаза, я натыкаюсь лишь на глухую черноту маски, вот только в темноте я не одна.

Я вижу его голову. Его тело двигается на мне. Его горячее дыхание обжигает ухо. Звучат его омерзительные стоны. Его лицо нависает над моим в тот самый миг, когда он с силой зажимает рот ладонью, обрывая крик боли.

Мне больше не двадцать три года, и я не занимаюсь любовью со своим парнем в нашей кровати.

Неожиданно собственное тело начинает казаться крошечным — настолько беззащитным, что берет леденящая жуть.

Картер отстраняется. Движения прекращаются; он зовет меня по имени, спрашивает, что случилось. Стягивает галстук и маску, но я парализована — намертво застряла в воспоминании, мертвой хваткой вцепившемся в сознание.

Я по-прежнему не шевелюсь. И не дышу, хотя легкие разрываются от нехватки кислорода.

Это не проходит — чувство чужого тела, грубо навалившегося сверху. Словно фантомная ласка. Я вновь чувствую себя маленькой девочкой, которой приказали заткнуться.

Чувствую абсолютно все.

И я это ненавижу.

Ненавижу.

Я чувствую его.

— Айви, что случилось?

Меня изнасиловали, в истерике надрывается подсознание.

Стоит этим словам вспыхнуть в сознании, как они намертво заглушают все остальное.

Лишь одна-единственная фраза, пульсирующая снова, и снова, и снова.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Я — сломанная кукла, застывшая во времени под бесконечно заедающую в голове пластинку.

В глазах Картера плещется тревога. Стоп, а куда делась маска? Он ее стянул или я? Почему ничего не помню? Картер осторожно перекладывает мое обмякшее тело, набрасывает сверху одеяло, и, оказавшись в защитном коконе, я вдруг снова обретаю способность дышать.

С судорожным, жадным вздохом сажусь на постели.

Но сознание по-прежнему намертво завязло в том моменте.

На кисть падают влажные капли. Я опускаю взгляд: пальцы блестят от влаги.

Я плачу?

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Картер помогает дойти до ванной. Я двигаюсь на автопилоте, мысли унеслись так далеко, словно парю под потолком. Стоп, парю! Ну да, раньше я постоянно так делала. Но почему?

Потому что меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Забытая маленькая девочка внутри меня — та самая, которую я заперла на самых темных задворках памяти, — с плачем вырывается наружу. По щекам катятся слезы. Трусики мокрые, а по внутренней стороне бедер размазана кровь.