— Я сегодня подала заявку в академию.

Легкая улыбка играет на его губах, а затем расцветает в полную силу, настолько завораживающая, что моя собственная тут же зеркалит ее.

— Рад это слышать. Когда обещали ответить?

Пожав плечами, отвечаю:

— На этой неделе.

— Они будут полными идиотами, если не возьмут тебя.

— Думаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Не отрывая от меня взгляда, Маттео произносит:

— Абсолютными идиотами.

Интенсивность его взгляда обжигает, словно разряд молнии. Волоски на руках и ногах встают дыбом, сердце замирает, а затем срывается вперед, будто я бегу марафон. А его глаза... боже мой, его глаза творят со мной что-то невероятное.

Мне приходится отвести взгляд, и именно в этот момент я замечаю небольшую татуировку у него на левых ребрах. Такую я раньше не видела. Справедливости ради, я не находилась так близко к полуголому Маттео со времен нашего подросткового возраста, когда они с Калебом вечно носились без футболок.

Я замираю, потому что... не может же быть, что это...

На татуировке изображена клетка с распахнутыми дверцами, из которой вылетает птица.

Желудок сжимается; я заставляю себя отстраниться. Поднявшись на ватных ногах, прочищаю горло.

— Я приготовлю нам ужин.

— Я уже заказал еду на вынос.

Застыв на полпути к кухне, медленно оборачиваюсь и прищуриваюсь.

— Ты настолько боишься моей стряпни? — виноватая ухмылка Маттео заставляет мои глаза расшириться. — Валенти! Я уже не так плоха!

Он примирительно поднимает руки.

— Поверишь, если я скажу, что мне просто жутко захотелось пиццы?

— Нет, — фыркаю я, уперев руки в бока.

Он издает смешок и тут же морщится.

— Справедливо.

Нужно срочно занять чем-то руки, чтобы не натворить глупостей. Например, не вернуться к дивану и не зарыться пальцами в его короткие черные кудри. Поэтому я решаю принести пользу и тянусь за его спортивной сумкой. Но она даже не сдвигается с места.

— Иисусе Христе, что ты туда напихал? Слитки золота?

Маттео отрывисто смеется, пока я пытаюсь просто волоком протащить сумку по полу, потому что поднять ее нереально.

— Золота?

Я тяжело дышу, пытаясь дотащить ее до привычного места на другой стороне гостиной.

— Ну, все твои сбережения. Не знаю, это же такое выражение.

— Впервые о таком слышу.

— Ну, может, тебе стоит почаще выходить в люди и общаться.

Маттео явно собирается выдать какую-нибудь колкость в ответ, когда я спотыкаюсь обо что-то позади себя. Валюсь прямо на задницу, прихватив с собой сумку, из которой вываливается половина содержимого.

— Черт, — бормочу я.

— Ты в порядке?

Он уже наполовину поднялся, чтобы помочь мне, но я выставляю руку и рявкаю:

— Сидеть. Место. Я в норме.

Чего не скажешь о моей гордости. И о заднице.

— Я получу вкусняшку за то, что был хорошим мальчиком?

Распахнув глаза, я поворачиваю голову и вижу на его лице абсолютно издевательскую ухмылку.

— Смотря с какой стороны посмотреть. Тебе нравится, когда с тобой обращаются как с собакой? — интересуюсь я.

Маттео, не разрывая зрительного контакта, тянет:

— Если уж и быть чьей-то сучкой, то я с удовольствием побуду твоей.

Сдавленный звук изумления срывается с моих губ, отчего он снова победно просиял. Поспешно встав на четвереньки, я начинаю запихивать разбросанные вещи обратно в сумку, но вдруг замираю.

Мой палец останавливается всего в дюйме от нее.

— Птичка? — осторожно зовет он, заметив резкую перемену в моем поведении.

Кажется, я перестала дышать.

Моргнув, заставляю себя наклониться и бережно поднять вещь. Затем, опустившись на пятки, я поворачиваюсь к Маттео, поднимая в воздух браслет из зеленых и синих бусин.

Тот самый браслет, который я подарила ему в восемь лет.

— Ты его сохранил? — слышу я собственный голос.

Стена, которая начала было рушиться — стена, которая, как я только сейчас осознаю, постепенно опускалась все эти недели, пока Маттео помогал мне выкарабкаться из самого тяжелого периода в моей жизни, — с лязгом захлопывается, как тюремная решетка.

Я не понимаю: то ли он запирает меня снаружи, то ли сам прячется внутри.

В любом случае, сердце болезненно сжимается.

Не отталкивай меня, хочется взмолиться мне.

— Маттео? — шепчу я.

Услышав свое имя, он ломается.

— Это мой талисман на удачу, — хрипло выдавливает он. Смахнув с джинсов невидимую пылинку, прочищает горло. — Приносит мне везение перед матчами.

Я чудом умудряюсь сделать вдох.

— Поверить не могу, что ты хранил его все это время. Это же... я подарила его тебе почти двадцать лет назад.

Он немного истрепался от времени, бусины слегка потускнели, но резинка... Кровь шумит в ушах.

— Ты менял на нем резинку?

Впервые за все время нашего знакомства на золотисто-смуглых скулах Маттео проступает румянец.

Отводя взгляд куда угодно, только не на меня и не на браслет в моих руках, он снова прочищает горло.

— В колледже резинка перетерлась и порвалась.

— Так ты отдал его в ремонт?

Он лишь пожимает плечами, как будто его следующие слова не крадут мое сердце без остатка:

— Это был твой подарок. Я не собирался его выбрасывать.

Прикусив нижнюю губу, я изо всех сил стараюсь подавить рвущийся наружу звук. Делаю все возможное, чтобы сидеть тихо, но рыдания настолько захлестывают, что я лишь судорожно хватаю ртом воздух.

Если он услышит плач, то ужасно рассердится.

Я стараюсь быть хорошей девочкой, правда. Стараюсь изо всех сил, но мне больно.

Все невыносимо болит.

А если он услышит плач, то обязательно вернется. Я не хочу его возвращения. Ненавижу, когда заходит ко мне в спальню. Ненавижу те дни, когда вообще появляется в доме. Ненавижу каждый его шаг через парадную дверь, каждую улыбку, адресованную родным: ведет себя так, словно не делает мне больно.

Слезы капают на колени, пока я стараюсь сжаться в крошечный комочек. Сидя в темном шкафу, плотно зажимаю рот ладонью, чтобы заглушить всхлипы.

Он говорит, я не должна из-за этого плакать. Говорит, мне должно быть приятно. Говорит, так поступают те, кто друг друга любит.

Но если такова любовь, то она мне не нужна.

Я его не люблю.

Его любовь приносит лишь боль.

Я ненавижу любовь.

Чтобы унять слезы, опускаю взгляд на запястье — на браслет, сплетенный специально для тех моментов, когда теряю связь с реальностью. На прошлой неделе мы мастерили их на уроке, и учительница попросила посвятить поделку тому, что приносит радость. Улыбка Маттео — вот что первым пришло на ум.

Обычно он почти не улыбается, но стоит решить, что никто не смотрит, как уголки его губ едва заметно дрожат.

Ума не приложу, зачем Маттео ее прячет. Как по мне, улыбка невероятно красивая. Однажды я спросила маму, почему он так сдерживается, и та ответила: все дело в родителях — они ему не разрешают.

Но разве так бывает? Разве могут мама с папой запрещать собственному ребенку улыбаться? Как бы хотелось, чтобы Маттео улыбался каждый день.

Беспрерывно прокручивая браслет на запястье, я сосредотачиваюсь на цветах: синий символизирует мои глаза, а зеленый — его. У Маттео самые красивые зеленые глаза на свете. При тусклом свете они темнеют, затягивая в себя, словно лесная гуща. А на солнце вспыхивают так ярко, что внутри все переворачивается. Между синими и зелеными бусинами я вставила сердечки: стоит только взглянуть на Маттео, как собственное сердце начинает отбивать бешеный ритм.

Плач постепенно стихает, и слезы теперь срываются с ресниц лишь изредка.

Глубоко вдохнув, я бесшумно отодвигаю дверцу шкафа ровно настолько, чтобы выглянуть наружу одним глазком. Никого не обнаружив в спальне, я с облегчением выдыхаю.