Она привела его.

На ужин в честь моего дня рождения.

Привела мужчину, изнасиловавшего меня, на праздник.

И она все знает.

По телу расползается холодное оцепенение, и я словно покидаю собственное тело — в точности как на сеансах психотерапии, когда приходится заново переживать самые кошмарные моменты жизни.

Маленькая девочка внутри меня истошно вопит в попытке спастись, умоляет развернуться и бежать без оглядки, но я прикована к месту. Стою, совершенно неподвижная, и смотрю, как надругавшийся надо мной мужчина шагает навстречу с улыбкой на губах.

Он улыбается.

Он, мать твою, улыбается мне.

Сбылся самый страшный кошмар.

Калеб хмурится и, склонив голову, не сводит с меня глаз, пропуская мимо ушей болтовню матери. Маттео делает полшага вперед, слегка заслоняя меня собой. Пытается достучаться, сдвинуть с места, но я не реагирую.

Тело меня не слушается.

Разум отключился, и организм воспроизводит в точности ту же реакцию, что и в момент насилия. Я перестаю жить. Замираю, превращаясь в камень. Даже перестаю дышать... и все это в жалкой надежде, что он оставит меня в покое.

Замирает, черт возьми, абсолютно все — кроме проклятого времени. Кажется, оно несется лишь быстрее: я вдруг судорожно хватаю ртом воздух, но легкие обжигает его запах, и к горлу тут же подкатывает желчь.

Калеб не на шутку встревожен, а мать нервно теребит кулон — наверняка боится, что я устрою сцену. Только вот меня заботит лишь одно: как бы не наблевать себе под ноги.

Надо уходить, надо уходить, надо уходить.

Я должна бежать, пока он не...

Он тянется ко мне, пытаясь обнять. Стоит губам мазнуть по уху, как я срываюсь.

— Не смей меня трогать! — кричу я во все горло, пока каждая капля ярости, которую когда-либо испытывала к этому человеку, затапливает меня в одну миллисекунду. Маленькая девочка внутри требует этого.

Содрогаясь всем телом, я отталкиваю его с такой безумной силой, словно пытаюсь компенсировать каждый раз, когда в детстве сделать этого не могла. Он кубарем летит на землю. Моя внезапная вспышка заставляет всех присутствующих мгновенно онеметь.

Повисает мертвая тишина.

Я ощущаю его на себе. Чувствую чужие руки на теле, жгучую боль между ног, слезы, катящиеся по щекам, содранное от криков горло и тяжелую ладонь, грубо зажимающую мне рот.

Заново переживаю все то, на что он меня обрек.

Ощущаю отчаяние.

Ужас.

Боль.

Стыд.

Смятение.

И то, как молила каждую падающую звезду о смерти.

Я чувствую абсолютно все.

— Да как ты посмел сюда явиться! — срываюсь я на крик. Меня бьет крупная дрожь, а остальные лишь хлопают глазами, словно я окончательно рехнулась.

Все, кроме него. Единственного человека, который в мельчайших подробностях знает то же, что и я.

— Айви, — одергивает мать.

Я резко перевожу на нее взгляд. Встаю лицом к лицу: требуются нечеловеческие усилия, чтобы не ударить ее. Как ты посмела его сюда притащить... Как ты посмела!

— Айви, прекрати орать! Какого хрена... — пытается утихомирить Калеб, но его слова пролетают мимо ушей: я не свожу глаз с матери.

Наблюдаю за плещущейся в глазах паникой — до нее доходит, в какое первобытное бешенство привел меня один его вид. Ярость и не думает утихать, достигая той точки кипения, сдержать которую не под силу уже никому.

Она быстро берет себя в руки, выпрямляя спину как стальную струну, и переходит на сдавленный шепот.

— Ты устраиваешь сцену.

— И отлично! Ведь меня никто не слушал, когда кричала, что больше никогда в жизни не желаю его видеть.

— Айви.

Его голос звучит как шипение гребаной змеи.

Я впиваюсь взглядом в предавшую меня мать, бросая все силы на то, чтобы сконцентрироваться лишь на ее лице. Стоит посмотреть в его сторону и увидеть, как он поднимается с земли — и сорвусь окончательно. Я из последних сил пытаюсь сохранить контроль, не позволить ему заметить, насколько сильно искалечил мою психику, чтобы...

Он снова протягивает руки.

— Ну не надо так. Куда подевалась моя хорошая девочка?

Стоило этим словам прозвучать, как глаза в ужасе расширяются. Я медленно поворачиваюсь и делаю шаг назад, уворачиваясь от прикосновений. Наверное, я похожа на абсолютную психопатку, окончательно слетевшую с катушек: от исказившего мое лицо безумия он резко бледнеет.

— Что ты сказал? — спрашиваю я убийственно тихим голосом.

— Айви, — умоляюще тянет мать, но я пропускаю это мимо ушей.

Маттео делает шаг вперед в попытке увести меня подальше, но я отталкиваю его руки и вплотную подступаю к монстру.

— Что ты сказал? — процеживаю я сквозь стиснутые зубы, чеканя каждое слово.

Он с трудом сглатывает. Лицо окончательно теряет краски, а бегающий взгляд обшаривает все вокруг, прежде чем вновь остановиться на мне.

Ненавижу подходить к зеркалу: собственное отражение каждый раз напоминает о нем.

Ненавижу то, что внешне я так похожа на мужчину, причинившего в этой жизни больше всего боли.

Но еще сильнее ненавижу его следующие слова.

— Я хочу, чтобы моя хорошая девочка вернулась.

Рука взлетает сама собой, наотмашь ударяя его по лицу — настолько стремительно, что он даже не успевает среагировать. Его голова отлетает в сторону; звонкая пощечина разрывает повисшую тишину, заставляя толпу дружно ахнуть.

— Ты, ублюдок, уничтожил ее! — выплевываю я. Тело горит огнем, содрогаясь от такой нескончаемой ярости, что одной пощечины кажется ничтожно мало. Я раз за разом толкаю его в грудь, и при каждом неуклюжем шаге назад надвигаюсь следом, желая, чтобы он сгорел в аду. — Ты сломал мне жизнь! Растоптал! Отнял детство, а теперь у тебя хватает наглости заявиться сюда и требовать хорошую девочку?!

Я слышу, как кого-то позади выворачивает наизнанку. До ушей доносятся крики Калеба, рыдания матери и шум толпы, высыпавшей из дверей ресторана, но все внимание приковано исключительно к нему.

К мужчине, тень которого преследовала меня всю жизнь.

— Айви, я понятия не имею, о чем ты.

— Все ты понимаешь! — срываюсь я на истошный визг. — Хватит, ты, ничтожный кусок дерьма!

Чьи-то руки пытаются схватить меня, оттащить подальше, но я яростно вырываюсь. Во мне проснулся дикий зверь. Знаю, потом буду вспоминать этот момент и гадать, что же тогда подчинило себе мое тело, какие бесы вселились, но сейчас мне абсолютно плевать.

— Мне было три года, — хрипло выдавливаю я сквозь хлынувшие по щекам слезы. — Три! — добавляю уже срывающимся, пронзительным криком.

— Я не понимаю...

Внезапно в его голову с размаху врезается чей-то кулак.

В воздухе раздается оглушительный хруст ломающегося носа, и во все стороны брызжет кровь.

Смаргивая застилающую глаза алую пелену, я вижу Маттео: он стоит рядом, на шее вздулись вены, а по щекам безостановочно катятся слезы.

Его грудь ходит ходуном от тяжелого дыхания — достаточно единственного взгляда, чтобы понять: у него паника. Случилось то, от чего я так отчаянно пыталась его уберечь, и уже никогда не исцелить ту разъедающую вину, что сейчас выжигает дыру в его сердце и душе.

Монстр уничтожил не только меня. Он сломал мужчину, которого я люблю.

Маттео никогда не простит себя, а уж теперь — и подавно.

Ведь человек, которым искренне восхищался и на которого равнялся всю свою жизнь, оказался тем, кто меня растоптал.

— Валенти! — рявкает брат.

Маттео замирает на долю секунды, а затем с полным первобытной боли ревом вновь бросается на монстра.

Сделав шаг назад, я стою и молча смотрю, как Маттео превращает моего отца в кровавое месиво.

ПОЛ: У меня есть информация по твоему запросу, но настоятельно рекомендую обратиться в местную полицию. Я взглянул лишь одним глазком и дальше копать не буду. Не хочу случайно повредить файлы на случай, если дело дойдет до суда