— Подумал, тебе захочется посмотреть фильмы про апокалипсис.

Улыбка рвется наружу.

— Не захотел подвергать себя такой пытке в гостиной?

— Да нет, я не против. Просто решил, что тебе нужна тихая гавань.

Горло вновь перехватывает от нахлынувших чувств.

— Ванная у нас одна на двоих, так что я освободил пару ящиков. Можешь, конечно, пользоваться ванной Калеба, если хочется больше личного пространства, но честно предупреждаю, он...

— Тот еще неряха, в курсе. Ничего страшного, я не против общей ванной, — я прищуриваюсь. — При условии, что ты будешь опускать стульчак.

Маттео шутливо отдает честь.

— Так точно, мэм, — опустив руку, он косится на меня краем глаза. — Есть хочешь?

— Не особо.

— Даже кислых червячков?

Спина мгновенно выпрямляется.

— Ты купил кислых червячков?

Поднявшись, Маттео бросает пульт на кровать и направляется к выходу из комнаты; голос сочится сарказмом.

— Купил, но ты же не голодна, так что можешь не переживать о...

Я толкаю его в плечо.

— Сам знаешь, для кислых червячков всегда найдется место! Колись, Валенти, где они?

Он неспешно спускается по лестнице, и уголок губ едва заметно подергивается.

Засранец явно наслаждается моментом.

Оказавшись на кухне, Маттео открывает шкафчик, а затем бросает пачку прямо через кухонный остров. Я ловко перехватываю ее на лету, и, вскрывая упаковку с мармеладом, на щеках наконец-то расплывается широкая улыбка.

— Ты настоящая маньячка.

— А ты — мой самый любимый человек на свете, — закидывая в рот кислого червячка, я едва ли не стону от удовольствия. Улыбаться до странного непривычно, да и мышцы лица после всего случившегося словно забыли, как это делается, но такова власть Маттео.

Открыв глаза и потянувшись в пачку за добавкой, я обнаруживаю Маттео, прислонившегося к кухонному острову: руки скрещены на груди, под кожей перекатываются литые мышцы.

Оценивающего взгляда он совершенно не скрывает.

— Давненько не виделись, Птичка.

Жевание прекращается. Я знала, что разговора не избежать. Тяжело вздохнув, выдвигаю один из трех барных стульев и сажусь, морально готовясь к допросу. Решив позаимствовать его тактику, напускаю на себя безразличный вид и пожимаю плечами, словно мне абсолютно плевать, словно от лжи не жжет язык.

— Дел было по горло.

Его бровь иронично ползет вверх.

— Я не Калеб. Мне-то можешь не врать.

— И что ты хочешь услышать?

— Для начала — правду.

— Какую еще правду?

— О том, почему ты бегаешь от собственной семьи, — он склоняет голову, и повисшая пауза наливается такой тяжестью, что стоит неимоверных усилий сглотнуть. — И, как следствие, от меня.

— Я не бегала, но куда ты, туда и...

— Калеб, — заканчивает он.

Я фыркаю.

— Удивляюсь, как вас до сих пор не прозвали сиамскими близнецами.

Маттео отталкивается от края, опускается напротив и опирается предплечьями о столешницу, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Очень смешно.

— Ага, прям живот надорвал от хохота.

Его губа едва заметно дергается.

Я указываю на Маттео пальцем и расплываюсь в улыбке.

— Ого, почти получилось! Осталось выдать еще тысячу и одну шутку.

— Я умею улыбаться, — проигнорировав мой скептический взгляд, он продолжает: — Так или иначе, я подумал, вдруг тебе захочется выговориться кому-то не из родни. Сама знаешь, я — могила.

С этим не поспоришь. За прошедшие годы Маттео сохранил в тайне великое множество моих секретов. Столько, что и не сосчитать.

Но в последний раз, когда кому-то открылась, эти двое меня уничтожили.

— Не принимай на свой счет, но как-то тяжеловато доверять людям.

— Справедливо, но мне-то верить можно.

— Туше, — бормочу я, отправляя в рот очередного мармеладного червяка. Однако зрительный контакт не прерывается, а губы остаются плотно сжатыми.

Он слегка отстраняется.

— Правда ничего не расскажешь?

Я качаю головой.

— Это... — Маттео осекается на полуслове. Выпрямляется, испытующе меня разглядывая. — Обычно достаточно задать один-единственный вопрос, и тебя уже не остановить. Кажется, сегодня я произнес больше, чем ты, а это... — он делает паузу и озадаченно моргает. — Ты заболела?

От искреннего беспокойства желудок сводит.

— Не заболела, просто теперь я в курсе, в какой октаве звучит мой голос, — чеканю в ответ, безуспешно пытаясь скрыть прорвавшуюся горечь.

— В октаве?

— О да, оказывается, он у меня вечно на октаву выше нужного! — картинно ахаю я. — А еще, оказывается, болтаю исключительно ради того, чтобы себя послушать!

Глаза Маттео опасно темнеют, и он глухо рычит:

— Я его убью.

Я отмахиваюсь.

— Судя по крови и разбитой руке, ты был к этому близок. Честное слово, Маттео, все нормально. Я ведь и сама знаю, что слишком много говорю...

— Ты говоришь недостаточно. Поэтому я и выпрашиваю каждое слово по крупицам. А кусок дерьма заставил тебя замолчать лишь потому, что обожает слушать собственный голос.

Волна глубокой усталости накатывает настолько внезапно, что руки бессильно падают на столешницу, и мармеладный червяк выскальзывает из пальцев. Аппетит пропал даже к любимым сладостям. Сворачивая край упаковки, я не поднимаю глаз и тихо произношу:

— Спасибо за червячков. Но что-то я устала. Пойду вздремну.

— Птичка, — упавшим голосом шепчет Маттео, явно уязвленный внезапным бегством.

Я поднимаю руку.

— Все в порядке.

Соскользнув с барного стула, я спешу уйти из кухни — отчаянно пытаясь сбежать от единственного человека, который видит меня насквозь и обладает властью заставить посмотреть в глаза тому, от чего так долго пряталась.

Ведь судя по резко навалившейся изможденности и абсолютной пустоте в голове и теле, я бесконечно далека от того, чтобы дать отпор демону, что преследует меня по пятам.

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг: Эллингтон в Греции???

Ирвинг: Какого хрена меня не позвали

Эллингтон: В последний раз, когда мы путешествовали вместе, я проснулся от того, что ты лежишь со мной «ложечкой»

Льюис: Поза «ложечки» имеет потрясающую пользу для здоровья

Ирвинг: Ага, снижает уровень стресса!

Эллингтон: Ты был с голой задницей!

Джонсон: И готов поспорить, тебе это понравилось

Джонсон: Навеяло воспоминания о вашем тройничке

Эллингтон: Завались, старый хер. У меня хотя бы был тройничок

Джонсон: Я король тройничков

Ирвинг: Ага — ты, твоя левая рука и жалкая правая

О'Коннор: Я что, жил в танке???

О'Коннор: Когда это у тебя был тройничок с Ирвингом?

Джонсон: У кого-нибудь есть видео для шантажа?

Ирвинг: Не ври, тебе просто нужен материал, чтобы передернуть

Кроуфорд: Что за херня вообще происходит, парни?

Кроуфорд: Это уже новый уровень

Кроуфорд: Девушки это читают

Джонсон: Вот почему это должен был быть чисто мужской чат

Ирвинг: Не-а, это слишком смешно, чтобы лишать их такого удовольствия

Эшфорд: Впервые в жизни я согласен с Ирвингом

Рухнув на кровать, я нажимаю «ответить», прекрасно понимая, что он не отстанет, пока я не возьму трубку.

— Как она? — спрашивает Калеб вместо приветствия.

Мои губы сжимаются в тонкую линию; я смотрю на дверь своей спальни, зная, что она всего лишь по ту сторону коридора, но кажется, будто нас разделяют сотни миль.

— Не лучшим образом.

Его вздох такой глубокий и бесконечный, что я начинаю опасаться, как бы он там не сдулся, как воздушный шарик.

— Картер знатно по ней проехался. Когда ты в последний раз ее видел?