Сучки из «Ледяных Ястребов»

Эллингтон: Чувак, ответь на долбаный телефон

Маттео: Разве ты не должен быть в самолете?

Эллингтон: Ты можешь отвечать на сообщения, но не можешь взять трубку???

Маттео: Ты же знаешь, я не люблю звонки

Эллингтон: КАКОГО ХРЕНА???

Эллингтон: Чувак, просто возьми трубку

Маттео: Нет

Маттео: Суть большинства звонков можно изложить в одном сообщении

Эллингтон: Только не этого

Эллингтон: Хватит быть мудаком и ответь

Мой телефон вибрирует на столе в десятый раз за последние пять минут, и состояние потока, которое я поймал, работая над свежим кодом, официально и безвозвратно утеряно.

С неохотой я провожу большим пальцем по экрану, крутясь в офисном кресле, и стараюсь не вздыхать, отвечая:

— Да?

— Чувак, нам нужно поработать над твоими телефонными манерами.

— У меня отличные манеры.

Калеб Эллингтон, мой лучший друг и главная заноза в заднице, фыркает в трубку.

— Продолжим урок в другой раз. Мне нужно одолжение.

Внезапная заминка в его дыхании в конце фразы заставляет меня выпрямиться; мое внимание отрывается от двух мониторов на столе.

— Что случилось? Все в порядке?

Сейчас Калеб должен лететь в Грецию — в ежегодный загул, который устраивает в межсезонье, чтобы выпустить пар. Он без умолку трещал о том, по каким островам собирается тусить. От историй, которые привез с Ибицы в прошлом году, у меня глаза на лоб лезли. Одному богу известно, в какие неприятности он вляпался на этот раз.

Правда, я надеялся, что звонок из серии «вытащи меня из тюрьмы» поступит хотя бы после того, как он приземлится в стране.

Тяжелый вздох Калеба заставляет мое сердце пропустить удар, а затем оно падает куда-то в желудок, когда он шепчет:

— Нет, дело в Айви.

Я вскакиваю на ноги еще до того, как он заканчивает фразу.

— Где она? Она в порядке? Она не ранена?

— Физически она в порядке. А вот эмоционально...

Я обвожу взглядом квартиру, которую мы делим с Калебом, словно надеясь найти ответы между разбросанными подушками. Мои ноги начинают двигаться сами по себе, наворачивая круги вокруг большого серого дивана.

— Что произошло? — слышу я свой собственный вопрос, но голос звучит как-то издалека: холодно и отстраненно, хотя внутри у меня все клокочет. Он резкий, четкий, стерильный — я звучу точь-в-точь как мой отец.

Не будь я сейчас так зациклен на Айви, меня бы передернуло от этой мысли, но когда дело касается ее, у меня всегда включается туннельное зрение.

Младшая сестра моего лучшего друга. Девочка, на моих глазах превратившаяся в девушку. Та, ради которой я бросился бы под движущуюся машину, поймал бы пулю, вонзил бы нож себе в сердце, если бы это спасло ее.

Я бы сделал ради нее все.

И что-то подсказывает мне: сейчас я докажу, насколько правдивы эти слова.

— Клянусь богом, чувак, если бы я сейчас не сидел в Лондоне на взлетной полосе, я бы уже летел обратно в Колорадо, — он снова вздыхает; яд в его голосе становится все концентрированнее с каждым словом. — Айви только что звонила мне в истерике; я едва мог разобрать хоть слово. Подумал, что она попала в аварию или что-то случилось с родителями.

— Это ведь не так, верно?

— Нет, но не думаю, что то, что случилось, чем-то лучше. Ее уволили с работы, хрен знает почему. И прежде чем я успел расспросить об этом, она сказала, что вернулась домой пораньше и застала Картера, который по самые яйца засаживал другой бабе.

Мое тело каменеет, я крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как из легких испаряется весь воздух.

Я знал, что он ей изменяет, и был тем самым ублюдком, который оказался слишком труслив, чтобы рассказать об этом Айви. Я попытался сделать это анонимно, по старинке: нанял частного детектива и отправил ей по почте фотографии его «рабочих обедов» с коллегой, где он совершенно случайно засовывал язык ей в глотку.

Полагаю, она их так и не получила. Возможно, Картер первым добрался до почтового ящика и выкинул снимки. Или, что еще хуже, Айви увидела их и решила остаться. Но раз она бьется в истерике из-за того, что застукала его в постели с другой, я все же склоняюсь к первому варианту.

— Господи, — ругаюсь я, запуская пальцы в волосы.

— Не то слово.

На линии слышится какая-то возня, а затем женский голос с мягким британским акцентом произносит:

— Сэр, вам нельзя разговаривать по телефону. Мы идем на взлет.

— Дайте всего одну минуту, пожалуйста.

— Сэр, я вынуждена попросить вас повесить...

Я отмираю и снова начинаю мерить шагами комнату. Миллион мыслей крутится в голове, и каждая из них о ней. Всегда только о ней.

— Не волнуйся, Эллингтон, я займусь ею. Съезжу и прослежу, чтобы он не натворил глупостей.

— Я вообще не переживаю о том, что глупости может натворить он, Валенти.

— Сэр, если вы не уберете телефон, я буду вынуждена...

— Да, да, выключаю, окей? Простите, непредвиденные семейные обстоятельства.

Зажав телефон между плечом и ухом, я бросаюсь за ключами и на ходу всовываю ноги в кроссовки.

— Эллингтон, я все сделаю, понял? Не переживай, я привезу ее сюда и позабочусь о ней, пока мы снова не сможем созвониться.

Он издает стон, полный боли и тяжелой усталости. Мне даже не нужно его видеть, чтобы точно знать: он сидит в этом кресле, нервно тряся коленями с бешеной скоростью. Он всегда яростно опекал ее — особенно с тех пор, как она отдалилась от семьи.

То, что он застрял в этом самолете, несомненно, просто убивает его.

— Спасибо, чувак.

— В любое время.

Калеб делает паузу.

— Не стесняйся врезать этому мудаку за меня.

И с этими словами сбрасывает вызов.

Мои пальцы безостановочно барабанят по рулю; я проклинаю эти богом забытые медленные ворота подземной парковки. Бросив взгляд на последнее сообщение, которое Калеб успел прислать до того, как стюардесса конфисковала его телефон или вовсе вышвырнула его из самолета, я перечитываю инструкции о том, как попасть в квартиру Айви и ее — я искренне на это молюсь — бывшего парня.

Код от ворот подземного паркинга запомнился легко — учитывая, что он крутился у меня в голове на репите всю дорогу сюда.

4247.

К тому же, это было единственное, что удерживало меня на краю пропасти моей ярости, когда мысли возвращались к словам Калеба о том, что она бьется в истерике. В перерывах между мысленным повторением этих четырех цифр для собственного успокоения мое воображение подкидывало то образы Айви, утопающей в слезах, то всевозможные способы причинить боль ублюдку, который заставил ее плакать.

Сломать ему нос.

Отрезать ему яйца — от этой мысли к горлу даже слегка подкатывает тошнота.

Пройтись битой по вышеупомянутым яйцам — а вот от этого уголки губ дрогают в усмешке.

Может, я заодно возьму те фотки с его коллегой и анонимно отправлю по электронке его боссу. Я наводил справки о финансовой компании, в которой он работает; у них строжайший запрет на служебные романы. От этой мысли на моих губах начинает расползаться редкая улыбка.

Я уже готов насладиться теплой волной предвкушения того, как его вышвырнут с работы, но она мгновенно испаряется, когда ворота парковки наконец открываются. Я заезжаю на подземную стоянку и вижу Айви: по щекам размазана тушь, волосы и одежда в полном беспорядке. Она идет уверенным, резким шагом, а в ее руке покачивается бейсбольная бита.

Моя машина тормозит с диким визгом шин. У меня буквально отваливается челюсть, когда я вижу, как она заносит биту, издает вопль чистой, первобытной ярости и с размаху обрушивает ее на то, что еще недавно было очень красивым, роскошным черным «БМВ».