— Зачем ты это делаешь?

— Говорю правду?

— Изрыгаешь ложь! — срывается она на крик, растеряв последние крошки самообладания.

От этих слов меня передергивает.

— Лгунья не я, а он! — она не видит охватившей меня презрительной гримасы, абсолютного отвращения. — Он — мерзкая тварь, и я хочу, чтобы он сдох! — кричу я, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся злость и боль.

Мать шумно ахает.

— Довольно. Я больше не намерена продолжать разговор. С меня хватит выслушивать бред. Тебе нужна помощь, Айви.

— Помощь нужна вовсе не мне. Он болен, и я хотела бы, чтобы ты наконец опомнилась и встала на мою защиту, как та мама из детства.

— Видимо, память тебе изменяет, так что, пожалуй, я тоже.

От ее жестоких слов на ресницах повисают и тут же срываются слезы; налетевший ветер растрепывает волосы в разные стороны, а погода бесится под стать сумасшедшему сердцебиению.

— Либо ты берешься за ум, становишься матерью и поддерживаешь меня, либо мы больше никогда не разговариваем.

Затаив дыхание, я жду. Жду, пока она выберет меня, жду, пока предпочтет мерзавца собственной дочери, жду извинений за всю ту жестокость, что она на меня обрушила.

Жду, жду и жду.

Но, судя по всему, я скорее умру, не выдохнув.

— Прости, Айви, но я тебе не верю.

Дрожащими пальцами я нахожу в себе силы отстоять то, что от меня осталось.

— Тогда для меня ты умерла, — шепчу я и сбрасываю вызов.

Стоит звонку оборваться, как груз пережитого рушится неподъемной лавиной. Ноги подкашиваются, тело оседает на пол, и прежде чем успеваю хоть капельку взять себя в руки, как из груди вырывается жуткий, потрясенный всхлип.

Тошнота подкатывает к горлу вместе с такой невыносимой, бесконечной болью, что ее тяжесть утягивает на дно. Мамины слова превращаются в тяжелые булыжники, привязанные к лодыжкам, — в окончательный приговор. Меня затягивает в пучину океана, и я боюсь, что уже никогда не вынырну на поверхность, чтобы сделать вдох.

Звук открывающейся за спиной балконной двери не в силах вырвать меня из пучины отчаяния. Ничто не способно заглушить звон в ушах. Ничто и никогда не сможет стереть из памяти эти семь проклятых слов.

Они застряли в голове.

Замкнулись в бесконечный цикл.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Последняя искра в сердце, что еще билась, цепляясь за жизнь всеми силами, гаснет — и для этого понадобилось всего семь слов.

— Птичка? Что случилось?

В голосе Маттео слышится искреннее беспокойство. Кажется, ему больно видеть меня в таком состоянии. Но я не могу рассказать. Никому не могу.

Потому что вот к чему это приводит.

Даже собственная мать, которая, как мне казалось, должна защищать вечно, не верит. Предполагаемая лучшая подруга и партнер предали меня.

Не верит никто.

Те крошечные шажки, что я сделала к тому, чтобы почувствовать себя собой, рассыпаются на ветру.

Маттео внезапно оказывается рядом, садится на балконную плитку и крепко обнимает меня, укутывая в кокон из рук. Он нежно гладит меня по волосам, шепчет успокаивающие слова, но это уже не исправить. Даже если бы мать перезвонила и извинилась, это бы ничего не изменило. Она не в силах взять слова назад, а я, кажется, никогда не смогу ее простить.

Да и не должна.

— Все хорошо, Птичка. Я держу тебя. Просто дыши.

Но не держит. Он обнимает лишь пустую оболочку той, кем я когда-то была, и Маттео ни за что не понять — до тех пор, пока я, захлебываясь слезами, не выплевываю в лицо:

— Она только что оборвала мне крылья.

День спустя

Я заглядываю в спальню Айви. Там все еще кромешная тьма, шторы плотно задернуты.

— Я приготовил твою любимую лазанью. Будешь немного?

— Нет, спасибо, — хрипит Айви, не двигаясь из кокона, который соорудила себе из простыней.

В горле стоит ком, а на сердце тяжело, когда я смотрю в ее пустые, безжизненные глаза.

Искра, которая недавно начала разгораться, официально потухла.

Внутри Айви Эллингтон больше не осталось ни капли света.

Два дня спустя

Проскользнув в комнату, я шепотом спрашиваю:

— На улице солнце. Не хочешь пробежаться по парку?

— Нет.

Сердце ухает, а тело сжимает такая тревога, какой еще испытывать не приходилось.

Я знаю: где-то там, в глубине, скрывается моя Птичка. Та самая девчонка, которую любил с самого раннего детства. Она просто обязана там быть.

Реальность, в которой Айви больше нет, мне не вынести.

Три дня спустя

Бесшумно приоткрыв дверь, вижу, что в комнате по-прежнему царит полумрак.

— Я принес тебе кофе из твоей любимой кофейни. Сделаешь глоток?

Ее голос срывается — такой же надломленный, как и сердце.

— Не хочется. Извини.

— Ну же, Птичка, тебе нужно хоть что-то есть и пить, — умоляю я, отчетливо слыша это в собственном голосе, но все без толку.

— Не думаю, что смогу.

Четыре дня спустя

— Птичка?

— М-м?

— Девчонки звонили, зовут в «Тотти». Пойдешь?

— Прости, — шепчет она. — Нет.

Еще одна осколочная рана в самое сердце.

Пять дней спустя

Тихий стук в дверь.

— У меня для тебя сюрприз, — осторожно войдя, я кладу рядом с ней коробку с беговыми кроссовками, солнцезащитными очками, часами и поясной сумкой. — Это когда будешь готова снова побегать, — мягко произношу я, словно пытаюсь выманить из укрытия напуганного зверька.

Она на мгновение затихает, разглядывая вещи из-под одеяла. Почистив горло, Айви едва слышно шепчет:

— Спасибо, Маттео.

Сердце комком подступает к горлу, а затем камнем падает в желудок.

— Валенти.

— Что?

— Ты всегда называешь меня Валенти.

— Ах да. Точно. Извини.

Вернись ко мне, Птичка, всем сердцем хочу закричать я.

Шесть дней спустя

— Птичка, я испек печенье с шоколадной крошкой. Хочешь одно?

— Я не голодна.

Прикусив губу, я киваю.

— Хочешь яблоко? Я заметил, оно тебе понравилось.

— Давай.

Облегченно вздохнув, я улыбаюсь впервые за последние шесть дней.

— Значит, яблоко, — застыв на пороге, добавляю: — Я купил тебе новый телефон и настроил с новым номером, — замявшись, я все же продолжаю: — Номер твоей матери заблокировал.

На глаза Айви мгновенно наворачиваются слезы, я вижу в них безграничную признательность.

— Спасибо.

Неделю спустя

На этот раз я даже не утруждаю себя стуком. Я и так знаю, что она не делает ничего, кроме как лежит в своей постели. Она не покидала ее, если не считать редких шаркающих вылазок в ванную в течение дня. И мне не стыдно признаться: когда, работая над кодом, я слышу звук сливающегося наверху унитаза, все мое тело затапливает облегчением.

Сделав глубокий вдох, толкаю дверь и на цыпочках захожу внутрь, пока не вижу, как поднимаются эти голубые глаза. Она не спит, но внутри словно никого нет.

Поставив кофе на тумбочку, я слегка ей улыбаюсь.

— Карамельный латте. Твой любимый.

Ее взгляд скользит к чашке, веки едва заметно расширяются.

— А что это сверху?

— Сердечко, — хрипло объясняю я.

То, как она сглатывает, слышно в тишине, но не это повергает меня в шок. Меня шокирует то, что она приподнимается, чтобы сесть, и тянется к дымящейся кружке.