Со вздохом я забираю мобильный. И даже электрический разряд, что неизменно прошивает тело от случайного соприкосновения с его кожей, не приносит облегчения.

Ты справишься, Айви.

И все же, сжимая телефон в ладони, я понимаю: сил заставить большой палец провести по экрану и принять вызов просто нет.

Звонок обрывается.

Маттео тяжело вздыхает.

— Почему ты ее игнорируешь? Птичка, что происходит? Что-то случилось?

Я поднимаю взгляд — его лицо расплывается перед глазами, покачиваясь из стороны в сторону.

Стоп, это он качается или я?

— Птичка? — хмурится он.

Телефон разрывается вновь.

От резкого звука в сочетании с именем на экране я вскрикиваю. Рука инстинктивно дергается вверх, телефон по инерции вылетает из пальцев, однако Маттео успевает его перехватить.

— Вообще-то в таком состоянии вам лучше не общаться... — выдыхает он.

— Пошла она! Я не слабачка и смогу дать отпор!

Я вырываю трубку из его рук, не обращая внимания на потрясенный внезапной вспышкой взгляд. Вино окончательно берет верх: на чистом градусе «жидкой смелости» я жму на кнопку ответа.

Высоко вздернув подбородок, сухо бросаю:

— Мама.

От такого тона брови Маттео сходятся на переносице, вот только разглядеть скрытую глубоко внутри тайну не под силу. Ее годами не замечал никто.

Да и ему об этом знать ни к чему.

Резко развернувшись, я стремительно пересекаю гостиную и выскакиваю на балкон. В лицо ударяет прохладный ночной ветер; хлесткие порывы слегка отрезвляют, пока на том конце провода тяжело вздыхает мать.

— Наконец-то! Айви, я уже несколько недель пытаюсь до тебя дозвониться!

Знаю, проносится в голове.

— Что еще за слухи о вашем с Картером расставании? У тебя все хорошо?

От неподдельной тревоги в ее голосе я сперва фыркаю, а затем и вовсе срываюсь на истеричный, недоверчивый смех. Она что, серьезно?

— Как интересно. Похоже, разрыв волнует тебя куда сильнее, чем то, что действительно имеет значение.

Мать снова вздыхает, однако в звуке нет ни капли облегчения — он кажется тяжелее, будто легкие до краев наполнились возмущением. Уж мне ли не знать, каково слышать признания в любви от того, кто на самом деле просто мечтает, чтобы ты заткнулась.

— Ты все никак не оставишь эту тему?

От ее деловитого тона отвисает челюсть. Кое-как собравшись с духом, я возмущенно выпаливаю:

— Не оставлю тему?!

— Именно, Айви. Это уже начинает утомлять.

— Тебя-то? — насмешливо переспрашиваю я. — А теперь представь, каково мне, мама.

— Прошу, Айви, я хочу вернуть свою маленькую девочку. Прекращай этот абсурд.

Я стискиваю зубы, пытаясь проглотить едкий ответ. Кое-как взяв эмоции под контроль, спокойно интересуюсь:

— Зачем ты звонишь?

— Хотела узнать, все ли в порядке.

Она произносит это так, словно речь идет о самой прописной истине на свете. Неужели мать всегда была настолько жестокой? Всегда была напрочь лишена хоть капли сострадания и способности взглянуть на себя со стороны?

— Ты прекрасно знаешь, что ни хрена не в порядке.

Накрывает тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом суетливого делового центра Денвера далеко внизу.

— Раз уж ты и дальше намерена изливать столько ненависти из-за случившегося, придется поговорить как взрослым людям.

Я судорожно зажмуриваюсь. Пронизывающая до самых костей усталость вновь расползается по телу.

— О чем тут говорить, мам? Я рассказала, что произошло. Ты же, судя по всему, просто отказываешься принимать правду.

— Правду? — рявкает она в трубку. От неожиданности я резко распахиваю глаза. — Хватит, Айви. Это уже переходит все границы. Я проявляла безграничное терпение в ожидании, пока ты возьмешься за ум, но теперь совершенно ясно: ты окончательно из него выжила.

Ярость вскипает внутри, точно свернувшаяся кольцами змея, готовая жалить в ответ на каждый выпад.

— В этой ситуации чудовище вовсе не я. И больной рассудок тоже не у меня!

В ее усталом вздохе сквозит гнетущая тревога.

— Прости, Айви, но все зашло слишком далеко. Я решила поговорить с...

— Только посмей, — цежу я сквозь стиснутые зубы, вкладывая яд в каждый слог.

— Скрывать подобное уже просто неприемлемо.

— В каком смысле?

— Ты ходишь и разносишь...

— Разношу что, мама? Правду? И, к твоему сведению, я поделилась этим не с таким уж большим количеством людей, — несмотря на клокочущую в венах обжигающую ярость, перед глазами все расплывается. Как бы хотелось, чтобы это был лишь хмельной дурман, но действие вина давным-давно выветрилось. — Почему бы тебе просто не высказать все прямо? Хватит ходить вокруг да около, произнеси вслух то, на что намекаешь долгими месяцами.

— Понимаешь, Айви, это крайне серьезные обвинения.

— Я знаю, — отзываюсь я, тратя оставшиеся силы на то, чтобы не сорваться на крик. — Случившееся — действительно серьезно.

Ее голос падает до пронзительного шепота.

— Это может сломать ему жизнь, Айви. Лишить карьеры и будущего.

Брошенные едва слышно слова бьют наотмашь — с такой силой, будто мать прокричала их в рупор. Ярость мгновенно уступает место тошноте. Навернувшиеся слезы застилают взгляд настолько, что великолепный городской горизонт окончательно тонет во мраке.

Срывающимся голосом я выдавливаю:

— А как же моя жизнь? Как быть с тем, что пережитое сотворило со мной, с тем, какие чудовищные последствия это повлекло для собственной жизни? — подавить жалкий всхлип не удается. — А как насчет того, что он меня уничтожил, мама? Как насчет того, что сотворил? Он должен сидеть за решеткой за те мерзкие, омерзительные...

— Довольно, Айви! Ничего этого не было! — срывается она на крик.

Весь кислород разом испаряется из легких. Я отшатываюсь, судорожно вцепляясь в перила, лишь бы устоять на ногах от хлесткого удара ее слов. Будто материализовалась прямо передо мной и наотмашь влепила пощечину.

Вот только ее здесь нет; а будь рядом — возможно, наконец замолчала бы. Возможно, разглядела бы ту глубокую рану, что только что нанесла, заметила бы причиненную ею невыносимую боль, поняла бы, что окончательно меня ломает.

Но ее здесь нет.

И я начинаю с ужасом осознавать: даже будь мама рядом, ей было бы плевать.

— Твой воспаленный разум выдумал крайне мрачную и пугающую историю, и, полагаю, стоит обратиться к специалисту, чтобы выяснить причину подобных фантазий.

Я беспомощно открываю и закрываю рот, и проходит мучительно много времени, прежде чем возвращается голос.

— Считаешь, это мне нужна помощь? — удается прохрипеть.

— Да, Айви, то, что ты все это выдумала, — неправильно.

— Я ничего не выдумывала.

— Перестань лгать. Это же бред собачий.

Все замирает, и я вместе с миром.

Слезы, сердцебиение, дыхание — все останавливается.

Время тоже делает тяжелую, весомую паузу, будто желая убедиться: она действительно это произнесла.

— Ты не веришь? — спрашиваю я голосом маленького ребенка.

Мать колеблется, словно чувствуя всю чудовищность того, что собирается совершить, но все равно решает добить кувалдой и сухо бросает:

— Нет.

Жизнь возвращается вместе с этим единственным словом.

Только уже совсем не такой, как прежде.

После крошечного слога уже ничто не станет прежним.

Я возвращаюсь к реальности не собой, а бездушным зомби: внутри все выгорело, душа давно испарилась, и лишь пустая оболочка вынуждена продолжать брести сквозь жалкое подобие жизни.

— Почему? — слышу я собственный вопрос.

— Почему что?

— Почему не веришь?

— Все слишком запутано, Айви. Мне не понять, как можно было вдруг, ни с того ни с сего, вспомнить такое спустя столько времени. Люди подобное не забывают.

Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от всего мира, и в миллионный раз повторяю:

— Я же объясняла. Любой психолог подтвердит, что такое случается, мам.