Чьи-то руки обхватывают меня, оттаскивая от Маркуса Эллингтона.

— Дайте мне убить его! Отпустите! Я хочу его убить! — кричу я.

Ее отец.

Все это время это был ее отец.

Человек, которого я боготворил.

Человек, который был для нас с Калебом кумиром.

Меня снова тошнит.

Тот, кто оттаскивает меня от Маркуса, даже не успевает среагировать, когда я поворачиваюсь в сторону и снова извергаю содержимое желудка; слезы, текущие по лицу, смешиваются с рвотой.

Это был ее отец.

Тот единственный человек, который должен был защищать больше всего на свете.

Я — дикое животное, вырвавшееся из клетки; хищник, нацелившийся на жертву, и ничто не способно вывести меня из кровавой пелены, застилающей глаза. Крови, заливающей лицо Маркуса, недостаточно, чтобы унять эту боль. Ничего не будет достаточно.

Я хочу, чтобы он сдох за то, что совершил.

— Чувак, какого хрена? — рявкает в ухо Калеб.

У меня нет на него времени, в этот момент нет времени ни на кого, кроме Айви.

Сбросив с себя Калеба, я кривлю губы в оскале, когда он снова пытается меня удержать.

— Не смей меня останавливать!

Калеб поднимает руки; глаза расширены от шока и чего-то близкого к ужасу при виде моего абсолютно неконтролируемого гнева. Руки трясутся по швам, пока я оглядываюсь; я закатываю глаза от омерзения, заметив Серену, стоящую на коленях рядом с Маркусом. Но я продолжаю искать — вот она.

Когда я замечаю ее, приходит облегчение, пусть и ничтожно малое.

Потому что Айви стоит, обхватив себя руками, и задыхается.

Не думаю, что она сама это замечает. Айви где-то далеко, зрачки расширены, взгляд намертво прикован к Маркусу; и я знаю, как больно смотреть, но она словно не может оторвать взгляд — будто боится того, что он сделает.

Пока по ее щекам текут слезы, в голове проносятся тысячи мыслей, но одна цепляется и повторяется снова и снова, пока не заставляет решительно зашагать обратно к Маркусу, игнорируя Калеба.

Я нависаю над ним и Сереной, выплевывая в лицо:

— Как ты могла выбрать его, а не ее?

Она поднимает голову, с дрожащими губами.

Одно это движение срывает тормоза.

— Как?! — снова реву я на женщину, которая спасла меня в детстве.

Калеб хватает меня за предплечье.

— Эй! Ты переходишь все границы, Валенти.

Изо всех сил толкнув его в грудь, я тычу пальцем Калебу в лицо.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Калеб в ту же секунду оказывается вплотную ко мне.

— Потому что никто ничего не говорит!

— Это бред, Калеб. Обычные слухи.

Слова Серены обращают мое тело в камень. Медленно повернувшись к ней, я бросаю такой взгляд, от которого она бледнеет.

— Слухи? — повторяю я мертвецки тихим голосом.

Тихий скулеж позади меня — от драгоценной девочки — заставляет сердце разорваться от боли за нее, от осознания того, какую боль причинила ей эта единственная фраза родной матери.

Забудьте про «мать».

Она ей не мать.

Наклонившись, я приближаюсь вплотную к ее лицу; голос звучит обманчиво спокойно, но он насквозь пропитан ядом.

— Твой муж насиловал дочь больше десяти лет, и я превращу ваши жизни в ебаный ад за все, через что вы заставили ее пройти.

— Я не делал ничего подоб...

— Еще одно слово из твоей пасти, и я с радостью отсижу тридцать лет в камере, если это будет платой за воспоминание о том, как я проломил твою башку.

Я никогда в жизни так не орал, никогда так не терял рассудок. И ничто не смогло бы усмирить мой гнев в эту секунду.

Мысли в голове несутся вскачь. Я выпрямляюсь, с нескрываемым отвращением глядя на Серену и Маркуса, валяющихся на земле. Из него течет недостаточно крови. Но я все равно пытаюсь сделать глубокий, успокаивающий вдох, прежде чем подойти к Айви и утешить ее.

Пока одно слово — одно надломленное, сказанное шепотом слово — не прорезает хаос.

— Что?

Обернувшись, я перевожу взгляд на Калеба: его лицо выражает полнейшую растерянность, глаза широко распахнуты и полны недоверия, а кожа медленно приобретает зеленоватый оттенок.

Серена помогает Маркусу подняться, в то время как Калеб, заикаясь, выдавливает:

— Он... нет. Нет. Он бы не стал. Это же... — он резко поворачивает голову к отцу и издает невеселый смешок. — Это абсурд. Ты бы не тронул мою сестру. Ты бы не прикоснулся так к собственной дочери. Это больное дерьмо. Пап, ты ведь не...

Он снова смотрит на Айви: на дрожащую нижнюю губу, на то, как вздрагивает, даже когда к ней приближаюсь я. И крошечного движения оказывается достаточно, чтобы правда наконец-то встала на свои места.

— Айви? — шепчет он.

Каждая эмоция, обрушившаяся на Калеба, отчетливо написана на лице.

Неверие.

Потрясение.

Гнев.

И, наконец, отвращение.

Без всякого предупреждения Калеба рвет прямо под ноги.

Слезы Айви переходят в рыдания, и я не могу себя сдержать, даже если бы попытался. Но, хвала небесам, когда я обнимаю ее, Айви не отшатывается. Наоборот, она растворяется в моем тепле, цепляясь за рубашку, как за спасательный плот посреди океана.

— Твоя сестра запуталась, — вмешивается Серена.

Игнорируя всех, кроме двух самых важных людей в мире, я не отпускаю Айви и веду к Калебу.

— Пойдем, Птичка, не слушай ни единого ее слова.

— Она врет. Она хочет привлечь к себе внимание, потому что у тебя все отлично, а ее жизнь лучше не станет.

Эти слова Маркуса заставляют нас с Айви застыть на месте. А Калебу — несмотря на шокирующее откровение, несмотря на то, как сильно он потрясен, — достаточно одного взгляда на сломанную сестру, у которой начинаются рвотные позывы, чтобы больше не требовать никаких доказательств.

В мгновение ока ярость полностью поглощает его.

— Я убью тебя, — цедит он, срываясь с места. — Как ты мог?!

Он кричит с такой агонией, что сердце разрывается; болезненный всхлип вырывается из груди, когда я смотрю, как два самых близких мне человека рассыпаются на куски. Айви тоже плачет, пока Калеб вкладывает все силы в удары, которые обрушивает на отца.

— Ты омерзительный педофил! — ревет Калеб, но голос ломается на полуслове и переходит в истошный вой.

— Хватит, Калеб, ты его убьешь! — умоляет Серена.

— Отлично! Он заслуживает смерти!

Вой сирен, раздающийся с главной улицы, выводит из оцепенения. Ненавидя себя за это, я отпускаю Айви и бросаюсь к Калебу.

Оттащить его от Маркуса — самое тяжелое, что мне когда-либо приходилось делать. Калеб, как и я до этого, пытается вырваться, изо всех сил стараясь меня сбросить, но я всегда был немного крупнее. Даже когда оттаскиваю его, Калеб продолжает махать кулаками и брыкаться, воя от боли и выкрикивая проклятия в адрес отца.

Я даже не могу разобрать слов, но не позволю ему сесть в тюрьму.

Киран появляется словно из ниоткуда: с диким взглядом он помогает оттащить Калеба. Серена остается с Маркусом, в слезах пытаясь успокоить мужа-насильника.

Из-за угла выбегают трое полицейских, и только тогда Калеб безвольно обмякает в моих руках. Абсолютное опустошение сотрясает тело, и он начинает рыдать навзрыд.

Я поднимаю глаза на Кирана; слова не нужны. Он кивает мне за спину и говорит:

— Иди, я побуду с ним. Встретимся у вас в квартире. Позаботься об Айви.

Меня не нужно упрашивать. Я поворачиваюсь и вижу, что от любви всей моей жизни осталась лишь пустая оболочка. Даже не слышал, как они появились, но Белла, Лайла и Синди сгрудились вокруг нее, вместе с тремя незнакомыми людьми. Айви не произносит ни слова, стоит неподвижно, не отрывая взгляда от родителей и полицейских. Время от времени ее мать указывает на дочь дрожащим пальцем.

Ни за что на свете я не позволю Серене повесить все на Айви.

Плевать, если они нас выследят. Я надеюсь, что так и будет. Пусть приходят ко мне домой, и я все расскажу.