— Давай покончим с этим.

Шесть часов.

Шесть часов подробных рассказов о том, что отец со мной вытворял.

Часы удушающих рыданий, которые никак не хотели прекращаться.

Моменты, когда казалось, что я не смогу продолжать: горло сжималось так сильно, что не могла выдавить из себя ни слова.

Не могла произнести вслух, как он заставлял меня истекать кровью.

Не могла говорить о тех словах, что он шептал на ухо. О тех моментах, когда его рука до боли сжимала бедро под столом. О тех бесконечных походах по магазинам, куда он таскал меня, пытаясь откупиться от собственного чувства вины.

Все это застряло в горле... пока наконец не прорвалось наружу. И та маленькая девочка внутри меня, которая столько лет умоляла о спасении, впервые в деталях рассказала свою историю.

Я еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько вымотанной.

Никогда прежде не выплескивала из себя настолько тяжелые эмоции, никогда не выворачивала душу наизнанку перед чужими людьми, никогда не чувствовала, что вся жизнь рассматривается под микроскопом.

Когда дверь комнаты для допросов открывается, и женщина-детектив выводит меня в коридор, я сама удивляюсь, как ноги вообще переставляются. Удивляюсь, что тело еще способно подчиняться разуму.

Но, какой бы невыносимо тяжелой ни была беседа, какой бы обнаженной и уязвимой ни пришлось предстать, какая-то часть меня испытывает колоссальное облегчение от того, что правда наконец-то прозвучала. От того, что люди узнают, что он натворил, и поверят в это.

Маттео поверил.

Калеб поверил.

Офицер поверила.

Как жаль, что мать не попала в этот список.

Я не уверена, стоит ли рассказывать Калебу абсолютно все — например, те омерзительные вещи, которые наговорила наша мать, или то, как пыталась насильно вернуть его в мою жизнь и заставить замолчать, — но эпоха тайн подошла к концу. Я не виновата, что правда оказалась слишком тяжелой ношей; вся вина лежит исключительно на плечах родителей.

Офицер Лилит открывает дверь из коридора в фойе. Маттео сидит на стуле; голова опущена между плеч, локти упираются в колени. Но стоит мне переступить порог, как он тут же вскакивает. Бросается ко мне, но, заметив остекленевший взгляд и безвольно опущенные плечи, замирает в нерешительности.

Благослови его господь.

Ему даже не нужно спрашивать — я просто слегка киваю. В следующее мгновение Маттео шагает ко мне, сгребает в крепкие объятия и целует в макушку.

— Ты такая смелая, моя прекрасная Птичка, — шепчет он. — Какая же ты смелая: нашла в себе силы расправить крылья и взлететь.

Вдыхая его аромат, я прижимаюсь щекой к груди, вслушиваясь в ровный стук его сердца.

Из-за спины раздается голос офицера Лилит.

— Мы свяжемся с вами в самое ближайшее время, Айви. Спасибо, что поделились своей историей.

— Что будет дальше? — спрашивает Маттео. У меня нет сил вступать в разговор; все, чего я хочу — это оставаться в безопасности его объятий.

— Существует процедура двадцатичетырехчасовой проверки. Я и один из коллег-детективов изучим отчет и начнем расследование. Дальнейшие шаги зависят от множества факторов, которые пока невозможно предсказать.

— Надеюсь, все закончится тем, что он окажется за решеткой, — говорит он, и, несмотря на весь трагизм ситуации, я не могу сдержать короткий смешок.

Офицер Лилит не находит этот комментарий забавным.

— Как уже сказала, все зависит от ряда факторов.

— Когда отпустят Калеба?

При упоминании брата я поворачиваю голову, но продолжаю цепляться за руки Маттео, не давая расцепить объятия.

Офицер переводит взгляд с него на меня.

— Он должен выйти с минуты на минуту. Полагаю, забирает свои вещи.

Маттео отпускает меня лишь на секунду, чтобы пожать ей руку.

— Спасибо за помощь, офицер.

Она кивает, отвечая коротким рукопожатием.

— Просто делаю свою работу, — с этими словами она разворачивается и уходит через ту же дверь, из которой мы только что вышли.

Маттео утыкается подбородком мне в макушку.

— Она... весьма суровая.

— Очень прагматичная.

— Она была с тобой вежлива?

Я киваю и целую его в предплечье.

— Очень. Кажется, она профессионал своего дела.

— По шкале от одного до десяти: как далеко ты «улетела», Птичка?

От его вопроса сердце окончательно тает.

Не нужно ничего говорить, не нужно пытаться объяснить, что я чувствую.

Быть любимым — значит быть понятым.

И Маттео Валенти понимает меня так, как никто другой.

— На семерку, — шепчу я.

Кивнув, он наклоняется и снова целует меня в макушку.

— Ничего страшного, если нужно продолжать полет. Позволь разуму переварить все это и защитить себя так, как он умеет лучше всего, — он переходит на шепот. — Я помогу найти дорогу обратно к себе.

В горле встает ком; оно переполняется словами, которые я не знаю, как произнести. Но спасает скрип открывающейся позади нас двери.

Мы оборачиваемся как раз в тот момент, когда в фойе входит Калеб; он выглядит таким же потрепанным, как и я.

Высвободившись из объятий Маттео, я бросаюсь в другие, не менее спасительные объятия. Калеб обхватывает меня руками, его тело бессильно обмякает от облегчения. Вскоре плечи начинают содрогаться, и он сжимает меня в отчаянной хватке, цепляясь так, словно от этого зависит жизнь. Словно если будем держать друг друга достаточно долго, все волшебным образом исправится.

Я не должна испытывать чувство вины, но оно все равно здесь.

Его тяжесть сдавливает ребра, несмотря на то, что разум умоляет сердце отпустить эти эмоции. Но сердце не может. Они кружат в бесконечном хороводе, пытаясь утянуть меня на самое дно. Им нужен выход, поэтому я надломленно шепчу:

— Прости, что он это делает.

Калеб всхлипывает, прежде чем отстраниться. Не убирая рук с предплечий, он впивается в меня умоляющим взглядом.

— Никогда не извиняйся за действия этого монстра. Я больше никогда в жизни не хочу слышать, как ты просишь прощения, Айви, — его нижняя губа дрожит, голос ломается. — Пожалуйста, не извиняйся. Только не за это.

Не успеваю я ответить, как он переводит взгляд и смотрит поверх моего плеча на Маттео. Между ними происходит безмолвный диалог длиной в тысячу слов.

Хриплый голос Маттео пробирает до мурашек.

— Давай увозить ее.

Калеб кивает, отпуская меня, и место тут же занимает тепло Маттео. Один этот простой жест говорит громче любых слов.

Маттео обнимает меня за плечи, и мы направляемся к выходу.

— Я заранее забронировал домик на Гранд-Лейк. Можем заселиться... — слова Маттео обрываются на полуслове: он распахивает входную дверь участка, и нас буквально сносит лавиной людей.

Сначала я думаю, что мы попали на какую-то акцию протеста. Это единственное логичное объяснение тому, почему перед зданием собралась огромная толпа, и почему полицейские выскакивают из-за наших спин, пытаясь оттеснить их от ступеней.

Но потом начинаются вспышки.

Ослепляющие, непрерывные белые вспышки.

А затем обрушивается град вопросов — и не к моему брату или парню, которые годами были под прицелом СМИ, а ко мне.

— Айви! Айви!

— Вы дали показания полиции?

— Почему отец выдвинул обвинения против вашего брата?

— Планируете подавать на него в суд?

— Вы его единственная жертва?

— Хотите как-то прокомментировать слова отца о том, что вы психически нездоровы и нуждаетесь в лечении?

— Айви, правда ли, что в подростковом возрасте вы были трудным ребенком?

— Это просто попытка привлечь к себе внимание?

— Айви, посмотрите сюда!

Их слова бьют наотмашь, затаскивая меня обратно в ту яму отчаяния, которую, как казалось, я уже преодолела.

Требуется секунда, чтобы осознать, что именно происходит, но Маттео реагирует быстрее Калеба.

Он обхватывает меня за талию одной рукой, приподнимая над землей, а другой закрывает лицо, прижимая голову к своей груди. Он несет меня вниз по ступенькам сквозь беснующуюся толпу журналистов.