Кивнув, я не оказываю никакого сопротивления, пока он помогает мне выбраться из воды. Я настолько не в себе, что в один момент мы вылезаем из ручья, а Маттео слегка дрожит от холода; а в следующий — я уже сижу на откинутом борту его пикапа, завернутая в полотенце, и болтаю ногами в воздухе.

Маттео стоит передо мной, накинув полотенце на плечи.

Его губы сжимаются в тонкую линию; если я когда-либо видела обеспокоенную улыбку, то это именно она.

— С возвращением.

Моргнув, я начинаю снова ощущать свое тело. Чувствовать, насколько ледяной была вода; грязь между пальцами ног; мурашки, покрывающие кожу, и, к моему удивлению, тоску в груди по этому мужчине.

Мой голос срывается:

— Это было страшно.

Он медленно кивает, не сводя с меня глаз.

— Давненько я не видел тебя такой.

Хмурюсь.

— Какой?

— Задумчивой, — подсказывает он.

— А, — я моргаю, пытаясь рассеять туман в голове. После таких моментов всегда требуется время, чтобы тучи разошлись. Как будто идешь сквозь зыбучие пески: все кажется медленным, вязким и тяжелым.

— Поехали, я отвезу нас домой, — мягко говорит Маттео.

— Хорошо.

Он делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь мне спрыгнуть с кузова. Совсем скоро мы снова оказываемся в салоне; колесо успешно вытащено из грязи, и мы едем по дороге с включенной на максимум печкой, чтобы согреть продрогшие кости.

Мы едем в тишине. Маттео то и дело пытается завязать разговор, но, несмотря на то что я вернулась в реальность, я не могу связать и двух слов, чтобы спасти свою жизнь. И он это понимает. Именно поэтому на полпути к дому его рука ложится мне на бедро ладонью вверх.

Я вкладываю в нее свою руку без колебаний и говорю себе еще одну ложь: он хочет держать меня за руку не потому, что мы почти поцеловались. Маттео делает то, что делал всегда — успокаивает меня, пока я пытаюсь вернуться в свое тело.

И только когда он кивает на пленочную камеру, лежащую между нами на консоли, и спрашивает: «Когда собираешься проявить фотографии?», я чувствую, что окончательно пришла в себя.

Мое чувство юмора, видимо, включается первым, потому что я слышу, как дразню его:

— Не терпится увидеть свои фотки без рубашки?

Он одаривает меня быстрой ухмылкой, прежде чем снова устремить взгляд на дорогу.

— Ты фоткала меня без рубашки?

Я фыркаю от смеха.

— Сложно было этого не делать, учитывая, что ты весь поход прошел полуголым.

— Решил, что должен дать тебе хороший материал для съемок.

— Потому что потрясающего пейзажа было недостаточно?

Он сводит указательный и большой пальцы вместе.

— Нужно было добавить немного изюминки.

Забравшись с ногами на сиденье, я прислоняю голову к стеклу, пытаясь устроиться поудобнее.

— Такой самодовольный, — бормочу я себе под нос.

Маттео — впервые за все время — не дает разговору угаснуть.

— Почему ты так любишь фотографию?

Пожав плечами, смотрю на камеру, которую купила себе вчера. Ту самую, которая принадлежит только мне и не несет в себе никаких плохих воспоминаний. Камеру, к которой прикасалась только я.

— Фотографии не лгут. Никто не может исказить реальность, запечатленную объективом.

Взгляд Маттео обжигает профиль как раскаленное клеймо. Сквозь густые ресницы я смотрю на него в ответ: замечаю, как дергается желвак на его скуле, прежде чем он снова сосредотачивается на дороге, крепче сжимая руль.

— Считаешь, люди искажают вещи?

Вопрос настолько выбивает меня из колеи, что я на мгновение замираю, моргая и пытаясь вспомнить, о чем мы вообще говорили.

— Люди могут лгать и перекручивать факты до тех пор, пока твои мысли не запутаются настолько, что ты перестанешь понимать, где верх, а где низ. Но фотография никогда не врет, никогда не меняется. Она запечатлевает именно то, что произошло, без всяких «если», «и» или «но», — я задумчиво смотрю на свою новую камеру. — Воспоминания могут стереться, разум может тебя обмануть, но фотографии — это навсегда.

— Тебе нравится прозрачность.

— Мне нравится честность.

Маттео переводит взгляд с меня на дорогу.

— Картер искажал твои воспоминания?

— Постоянно, — честно отвечаю я.

Маттео замолкает на мгновение; единственный звук в салоне — тихое гудение радио и шуршание шин по асфальту. Наконец он мягко спрашивает:

— Каково это было?

Сделав глубокий вдох, я смотрю на горы, обрамляющие шоссе, позволяя этому виду заземлить меня, пока я возвращаюсь мыслями к тому времени, когда была с ним.

— Утомительно. Изматывающе, если честно. Под конец я постоянно боролась, пытаясь защитить себя. Однажды — во время нашей самой крупной ссоры — я вела машину, а он сидел на пассажирском сиденье и что-то сказал. Я слово в слово повторила ему его же фразу, а он посмотрел мне прямо в глаза и заявил: «Я этого не говорил».

Я не могу удержаться от смешка, но в этом звуке нет ни капли юмора.

— Помню, как подумала тогда: вот оно. Это газлайтинг. Поскольку его ложь была слишком очевидной, он тут же перешел в наступление и начал обвинять меня, что я сказала то, чего из моих уст никогда не звучало. Но он был настолько хорош в манипуляциях, настолько искренне верил в свой собственный бред, что мои мысли спутались. Я даже не помню, из-за чего мы ругались. Помню только это омерзительное чувство, что меня газлайтят.

Пальцы Маттео сжимают руль так сильно, что костяшки белеют, а челюсти стиснуты так крепко, что я клянусь: слышу скрип его зубов.

— Я его презираю.

Яд в его голосе меня не удивляет.

— Я тоже, — грустно бормочу я. Смотря на Маттео, на ярость, пульсирующую в нем, я почему-то выпаливаю: — Почему у тебя никогда не было девушки?

От этого вопроса его гнев испаряется, мгновенно сменяясь шоком. Он бросает на меня лукавую ухмылку.

— Ты давно берегла этот вопрос, Птичка?

Да.

— Нет, — фыркаю я.

По его взгляду кристально ясно: он мне не верит, но и не уличает во лжи. Он просто пожимает плечами и говорит:

— Я не встречал никого, с кем видел бы себя в долгосрочной перспективе.

Мои брови ползут на лоб.

— Вообще никогда?

Эмоция, мелькнувшая в его взгляде, заставляет мое сердце замереть. Я не могу ее расшифровать, не могу понять, что это, но она перехватывает дыхание и бьет под дых; словно где-то в глубине моей души скрывается ответ.

Голос Маттео падает на октаву:

— Никого из тех, кто мог бы стать моим, — он облизывает пересохшие губы, заставляя себя отвести от меня взгляд и снова уставиться на дорогу. — Честно говоря, если любовь хоть немного похожа на то, что было у моих родителей, то мне она не нужна.

— Твои родители бессердечные ублюдки.

— Это точно, — хмыкает он.

Повернувшись к нему, пытаюсь оценить его реакцию.

— Ты же понимаешь, что то, что было между ними... это взаимовыгода, а не любовь, да? — склонив голову, я жду хоть какого-то знака, что мои слова пробили его броню. — Если честно, я вообще сомневаюсь, что у них есть сердце, способное кого-то любить.

На его скуле дергается желвак.

— Перегнула палку? — осторожно спрашиваю я.

Покачав головой, он кладет ладонь мне на колено и мягко сжимает. От этого прикосновения по ноге рассыпаются искры тепла.

— Не перегнула, Птичка. Ты даже не представляешь насколько.

Он не убирает руку с моей ноги.

Мое сердце колотится.

Это просто рука, напоминаю я себе. Просто рука.

Но это ведь не просто рука, правда? Это Маттео. Мой Маттео.

Облизываю внезапно пересохшие губы.

— Ну, раз так, то надеюсь, эти ублюдки сгорят в аду за то, что они с тобой сделали.

— Они ничего со мной не сделали.

— Вот именно.

Мне в голову приходит мысль, которой я отчаянно хочу поделиться, но мне требуется время, чтобы набраться смелости. Маттео, должно быть, чувствует это, потому что снова сжимает мое колено.

— Выкладывай.