Его руки обвивают мою талию, и он прижимает меня к себе — вместе со всей этой грязью. Визжа, я пытаюсь вырваться и оттолкнуть его.

— Маттео!

— О, так мы теперь перешли на имена?

Он закидывает меня на плечо, и я получаю пол-лица грязи с его потной поясницы. Вот теперь я ору по-настоящему.

— Фу! Клянусь богом, Маттео, если я подхвачу какую-нибудь заразу из-за твоих выходок, я буду преследовать тебя с того света!

— Не соблазняй меня хорошим времяпрепровождением.

— Сними это с меня!

Грязь омерзительно густая и теплая. Она липнет к коже, и я уже физически ощущаю, какими прыщами покроюсь, если не вернусь домой и не смою это.

Вот только раздается щелчок заблокированных дверей пикапа, и мы уходим от него все дальше и дальше. Пытаюсь подтянуться наверх, но руки скользят по грязи, и я снова врезаюсь в его мускулистую спину.

— Ты как Железный Дровосек. Иисусе Христе, Валенти, в тебе вообще есть хоть грамм жира? — единственный ответ, который я получаю — это тяжелый топот его ботинок. — Куда, черт возьми, мы идем?

— Ты сказала, что хочешь это смыть, — ровно отвечает он.

— Именно! Так объясни мне, почему мы уходим от машины?! Ух, Валенти, клянусь богом...

— И что же ты сделаешь, Птичка? — дразнит он.

Прищурившись, я рычу себе под нос, а затем тянусь и щипаю его.

Маттео подпрыгивает на добрый фут в воздух, но хватки не ослабляет.

— Ай! Какого хрена? Ты что, меня только что ущипнула?

— Да! Поставь меня на землю, ты, гигантский грязный бабуин!

Его голова откидывается назад от взрыва потрясенного смеха. Этот звук заставляет меня замереть: по венам прокатывается электрический разряд. Волоски на руках встают дыбом, по позвоночнику бежит дрожь, а дыхание перехватывает.

Это самый прекрасный звук на свете.

Пока резкий щипок за бедро не заставляет меня взвизгнуть, и эйфория, охватившая меня, мгновенно испаряется.

— Валенти, — цежу я сквозь зубы.

— Да, моя милая Птичка?

— Ты меня только что ущипнул?

— Полагаю, что да.

— Ах ты ж, ублюдок, — шиплю я, наклоняюсь вперед и щипаю его с обеих сторон. — Поставь меня!

Он резко останавливается; в его голосе звучат игривые, напевные нотки:

— Как пожелаешь.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, мы летим вниз, кувыркаясь в воздухе. Из груди вырывается крик: я внезапно вижу не лесную подстилку, а голубое безоблачное небо. У меня есть лишь доля секунды, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем ледяная вода сковывает мое тело.

Маттео ныряет вместе со мной, удерживая меня, пока мое тело деревенеет от холода. Он тянет меня на поверхность еще до того, как я соображаю, что нужно начать шевелить ногами.

Отплевываясь, мы выныриваем из воды. Мои широко распахнутые глаза встречаются с его лукавым взглядом, и я отталкиваю его от себя.

— Какого хрена?!

Маттео лишь пожимает плечами.

— Ты просила поставить тебя — я поставил.

— Я не имела в виду в воду!

Его голос становится ниже, глубже, так что у меня по рукам бегут мурашки:

— Надо было выражаться точнее.

Все раздражение, кипевшее под кожей, взрывается, и я бросаюсь на него. Упираюсь руками в его плечи и толкаю изо всех сил. Его голова уходит под воду, но руки мгновенно обвивают мою талию и тянут меня за собой на дно.

Оказавшись под водой, пока мои руки все еще лежат на его плечах, он скользит ладонями с моей талии ниже, на бедра, прижимая меня к себе. На мгновение весь мир исчезает, и остаемся только он и я. Только мы вдвоем, вдали от всех последствий того мира, что остался наверху.

Та самая невидимая нить, которая всегда жива и раскалена добела, натягивается.

Маттео притягивает меня еще ближе, вжимая наши тела друг в друга так плотно, что я уже не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я. Несмотря на ледяную воду, я дрожу: мое тело полыхает так, как никогда раньше.

Никогда еще мне не было так хорошо.

На секунду, на одно краткое мгновение, мои мысли возвращаются в прошлое. В те времена, когда я была подростком, чьи гормоны били через край, и отчаянно искала любую возможность побыть рядом с лучшим другом брата. Когда я только и мечтала о том, чтобы Маттео обернулся и поцеловал меня. Тогда я думала о том же, о чем не могу не думать сейчас. Созданы ли мы друг для друга? Подходим ли мы так идеально, двигаемся ли так плавно, как вода, потому что мы — потерянные половинки одной души?

Начертано ли это на звездах?

Возможно, звезды не хотят, чтобы я знала ответ, потому что Маттео вытаскивает нас на поверхность, разрушая наш идеальный, тихий пузырь. Я выныриваю, жадно глотая воздух и часто моргая, глядя на него; глаза Маттео словно плавятся, пока он продолжает крепко прижимать меня к себе.

Мое дыхание остается прерывистым, я делаю медленные и глубокие вдохи, пытаясь заставить сердце успокоиться.

Впервые в жизни я решаю позаимствовать трюк из методички моего бывшего и вру.

Я говорю себе, что Маттео не смотрит на меня взглядом, пугающе похожим на любовь, потому что хочет поцеловать. Что его руки на моей талии не ощущаются как рай. Что его взгляд не затуманивается, а губы уж точно не приоткрываются. Что я не сгораю от желания, чтобы ко мне — впервые за все это время — прикоснулись.

Но ничего из этого не работает.

Абсолютно ничего.

Потому что мое тело меня не слушает.

Мои губы вторят его и приоткрываются. Дыхание перехватывает, и, несмотря на то, что все внутри кричит мне остановиться, я подаюсь вперед; моя грудь плотно прижимается к его. Мои руки, все еще лежащие на его мокрых плечах, змеей ползут вверх, медленно скользя по шее. В ту самую секунду, когда мой большой палец касается его челюсти, он с шипением втягивает воздух; его глаза закрываются, а с губ срывается низкий, утробный стон.

Тепло его дыхания скользит по моим приоткрытым губам. Я наклоняю голову, он склоняется ко мне. Между нами остается всего дюйм, и все, чего я хочу — это он.

Всегда только он.

— Птичка, — выдыхает он.

— Да?

— Ты...

Хруст ветки за моей спиной заставляет глаза Маттео расшириться. Он мгновенно разворачивает меня и прячет за свою спину, шепча:

— Ни звука.

Мне не нужно много времени, чтобы понять, почему он вытянулся во весь рост, почему его рука дрожит, сжимая меня мертвой хваткой. Он не хочет сделать мне больно, но его хватка причиняет боль моему запястью; однако я молчу. Я не могу издать ни звука, когда замечаю медведицу, которая неспешно бредет по другому берегу ручья в сопровождении трех медвежат.

— Разве мы не должны шуметь как можно громче? — шепчу я, судорожно вдыхая.

Он медленно качает головой, не отрывая взгляда от медведей. Затем опускается в воду, и я следую его примеру, пока вода не доходит мне до шеи. Разжав пальцы на моем запястье, он заводит руки за спину, обхватывает меня за живот и плотно прижимает к себе.

Медведи продолжают свой путь, совершенно не подозревая о нашем присутствии в ручье, и именно тогда я вижу то, что наверняка заметил Маттео — натоптанную тропу, уходящую влево.

В воде мы уязвимы; если понадобится, мы не сможем быстро двигаться. Если они пойдут по тропе, то исчезнут через минуту.

Это самые длинные шестьдесят секунд в моей жизни. Я не дышу, не смею даже попытаться, и Маттео тоже не шевелится ни на дюйм. Единственное, что говорит мне о том, что он жив и дышит — пульсирующая венка на его шее.

Страх — странная штука; он проявляется у всех по-разному. Лично я замираю и превращаюсь в камень.

В такие моменты я не чувствую ничего: ни страха, ни боли, ни удовольствия. Если что-то заставляет меня оцепенеть, я просто выключаюсь. Словно мое тело полностью отрубается.

И в этот момент я совершенно точно отключилась.

Только когда Маттео наконец с облегчением выдыхает и поворачивается ко мне, пытливо вглядываясь в мое лицо, я понимаю, что выпала из реальности.

— Нам нужно уходить, на случай если они вернутся. Я думал, это человеческая тропа.