Крик отчаяния подкатывает к горлу, но срывается с губ лишь сдавленным всхлипом.

Услышав шуршание шин по гравию, я опускаю голову и глубже натягиваю капюшон толстовки. Никто не должен видеть меня в таком состоянии. Не должен знать, что, хотя предки забывают обо мне постоянно, все еще больно — до такой степени, что перехватывает дыхание.

Вжимая голову в плечи, я шепчу себе под нос, словно молитву:

— Пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо, пожалуйста, проезжай мимо.

Родители не религиозны. Они слишком глубоко увязли в науке, чтобы верить в бога. К тому же есть теория, что, будучи хирургами, они мнят себя богами; но если Всевышний все-таки существует, мольбам он никогда не внемлет.

И уж точно не собирается прислушиваться сегодня.

Машина тормозит рядом, заставляя меня повернуть голову.

— Привет, Маттео, ты чего тут? — грустно улыбается мистер Эллингтон, не в силах скрыть жалость во взгляде, когда стекло с пассажирской стороны ползет вниз, заставляя сердце уйти в пятки.

— Иду домой, — пожимаю я плечами, зная, что Калеб сидит в салоне.

— Ливень же стеной.

Горло снова перехватывает, на глаза наворачиваются слезы. Вместо ответа я лишь в очередной раз пожимаю плечами: если открою рот, не смогу выдавить ни звука, а вот разрыдаюсь наверняка.

— Давай, сынок, запрыгивай в машину! — кричит мистер Эллингтон сквозь шум бьющего по крыше дождя, дотянувшись через сиденье и распахнув пассажирскую дверь.

Сынок.

Необъяснимо, почему одно это слово так действует. Он мне не отец, но нижняя губа все равно предательски дрожит. Наверное, дело в том, что засыпая каждый вечер, я отчаянно желаю, чтобы именно мистер Эллингтон оказался моим папой.

Раскат грома раскалывает небо пополам; этого хватает, чтобы заставить меня пулей рвануть с места. Запрыгнув на переднее сиденье, я не решаюсь оглянуться на Калеба. Нельзя, чтобы он понял, что я ревел. Нельзя, чтобы узнал, что родители опять про меня забыли.

Узнав правду, он всегда приходит в ярость — до такой степени, что мистеру и миссис Эллингтон не раз приходилось проводить воспитательные беседы о том, как следует вести себя с моими родителями в те редкие моменты, когда наши пути пересекаются. Мне же, напротив, всегда безумно нравилось, когда он заступается. Ради него я пошел бы на то же самое.

Мистер Эллингтон трогается с места. Даже ни о чем не спрашивая, он проезжает мимо моей улицы и берет курс к своему дому.

При виде этого напряжение разом отпускает тело.

— Вы, парни, отлично сыграли; можете собой гордиться, — переводит на меня взгляд мистер Эллингтон. — И, Маттео, я слышал о твоем проекте по информатике! — присвистывает он, изображая восхищение. — Серена рассказала, что у тебя высший балл на потоке! Жду не дождусь посмотреть, какие программы напишешь в будущем.

Щеки горят. Родители не то что никогда меня не хвалят — они знать не знают о моих школьных успехах. От такой похвалы становится неловко, но в то же время... радостно.

В груди разливается тепло.

— Спасибо, мистер Эллингтон, — тихо отзываюсь я.

— Брось, сынок, зови меня просто Маркусом. Пора завязывать с этими «мистерами» и «миссис». Знаешь же, мы с Сереной предпочитаем, когда обращаются по именам.

— Да, сэр, — киваю я, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком.

Маркус смеется и, дотянувшись, треплет меня по кудрям.

— Вежливость тебя когда-нибудь погубит, — заруливая на подъездную дорожку, он оборачивается. — Какие планы на вечер, парни? Устроим киномарафон, раз уж такая буря?

Калеб подает голос впервые за всю поездку, и вопрос предназначается мне.

— Не хочешь глянуть новую часть «Паранормального явления»? Арчер рассказывал, от страха его сестра даже в постель напрудила.

Обернувшись, замечаю в глазах Калеба тщательно скрываемое беспокойство, но ни капли жалости. Лучший друг меня никогда не жалеет. Медленно кивнув, я утвердительно мычу в ответ.

Заговорить вслух по-прежнему страшно: боюсь, что голос предательски дрогнет и слезы хлынут с новой силой. Особенно после похвалы Маркуса. Калеб купается в этом каждый день, в... любви? Неужели именно так ощущается родительская любовь?

Ну почему родители не могут быть хоть немного похожими на Маркуса и Серену?

Приняв мычание за согласие, Калеб радостно улыбается за нас двоих, поднимает кулак в воздух и победно вопит.

— Мне что, теперь всю ночь не спать из-за того, что вы трясетесь от страха? — оборачивается мистер Эллингтон.

И снова никаких вопросов — он воспринимает ночевку как нечто само собой разумеющееся.

— Ой, пап, мы уже не маленькие, — фыркает Калеб, дергая ручку дверцы.

Мистер Эллингтон бросает на меня многозначительный взгляд, пряча улыбку.

Не успеваю я потянуться к ручке, как дверца распахивается настежь. Только вот вместо ожидаемого Калеба я сталкиваюсь нос к носу с Айви. Девчонке совершенно нет дела до хлещущего дождя и насквозь промокшей одежды. И почему-то — впрочем, как и всегда при взгляде на нее — сердце на мгновение пропускает удар.

Краем глаза я замечаю, как Калеб пулей влетает в гараж и скидывает кроссовки у черного хода.

Улыбка Айви сияет на пол-лица, а выпавший молочный зуб лишь придает ей еще большее очарование.

— Привет, Валенти!

— Привет, Птичка, — шепчу я в ответ.

Радость мгновенно сбегает с ее лица; бездонные синие глаза тревожно бегают, изучая меня.

Обогнув машину, мистер Эллингтон быстро выуживает из багажника хоккейный баул Калеба. Форму я предусмотрительно бросил в школьном шкафчике, прекрасно понимая: тащить такую тяжесть до самого дома просто не по силам.

Сделав шаг навстречу, Айви заглядывает мне в глаза и, слегка шепелявя, тихонько спрашивает:

— Ты как, в порядке?

— Теперь да, — честно признаюсь я.

— Дотрагивался до браслета? С ним тебе было спокойнее?

— Айви! — окликает мистер Эллингтон. Девчонка вздрагивает, испугавшись громкого голоса. — Ты зачем под дождем стоишь? Простудишься же мигом! А ну, марш в дом. И ты тоже, Маттео.

Виновато потупив взгляд, она замолкает. Выбравшись из салона и хлопнув дверцей, я шагаю с Айви бок о бок под крышу, где уже ждет Калеб, и стягиваю насквозь промокшие кроссовки.

— Пойду поставлю фильм! Мама вроде постирала твои вчерашние вещи и закинула в комнату. Сейчас притащу!

Не давая и шанса поблагодарить, друг срывается с места и уносится вглубь дома, громко зовя мать.

Пока Маркус пристраивает форму Калеба, Айви хмурится.

— Какой еще фильм?

Отец подходит ближе и мягко приобнимает дочь за плечи, но та не сводит с меня пытливых глаз в ожидании ответа.

— Тебе такое смотреть рано, солнышко.

— Это еще почему?

— Хочешь потом месяцами по ночам от кошмаров просыпаться?

— Не буду я просыпаться.

Еще как будешь. Тебя мучают кошмары вне зависимости от просмотренных фильмов. Вот только вслух я этого произнести не могу: Айви ведь не знает, что во время ночных приступов паники успокоить ее могу только я; что крепко сжатая ладонь и мой тихий шепот — единственные прикосновения и звуки, которые она способна воспринимать в такие моменты.

— Раз мальчишки смотрят, то и я буду! — упрямо заявляет Айви, гордо вздернув носик.

Мистер Эллингтон поворачивается ко мне, поджав губы.

— Найдется местечко еще для одного зрителя?

Губы сами собой расплываются в улыбке.

— Место найдется всегда.

Покачав головой, Маркус обреченно вздыхает.

— Ох и достанется же нам с Сереной, — нажав кнопку закрытия гаражных ворот, он направляется вглубь дома. — Дорогая, похоже, нас ждут сразу трое напуганных до смерти детей!