Я уже связался с юристами. Написал ее терапевту, чтобы назначить встречу сразу, как мы вернемся в город. Даже пытался организовать видеозвонок, чтобы Айви могла поговорить с ней, в разгар кошмара, но у нее просто не было на это энергии.

И я не виню.

Я настолько погружен в свои мысли, что даже не замечаю, как они возвращаются. Резко поднимаю голову на скрип входной двери. Когда Айви переступает порог, Калеб наконец выходит из оцепенения и поднимается на ноги.

Я понимаю, что задержал дыхание, только когда ее ледяные, антарктически-голубые глаза встречаются с моими, и весь воздух со свистом вырывается из легких. Хватает одного взгляда, одной секунды, чтобы понять: моя Птичка устала летать. Она готова приземлиться.

Прежде чем успеваю что-либо сказать, Калеб опережает меня. Шагнув вперед, он неуверенно спрашивает:

— Ты... ты знаешь?

Глаза Айви застилает какая-то эмоция, которую я не могу расшифровать.

— Да, — ровным тоном отвечает она.

Руки Калеба нервно теребят края футболки, он переминается с ноги на ногу.

— Ты в порядке?

— Нет, — она пристально смотрит на брата, и что бы она там ни увидела, взгляд смягчается. — И ты тоже.

Киран встает рядом с Айви и кивает Калебу.

— Пойдем, мужик, нам тоже не помешает прогуляться.

Калеб лишь фыркает.

— Я не собираюсь орать.

Киран выгибает бровь.

— Орать — нет, но, зуб даю, отмудохать мертвое дерево бейсбольной битой будет чертовски приятно.

Он замирает.

Айви, должно быть, чувствует нерешительность, потому что мягко кладет руку брату на предплечье.

— Иди. Маттео обо мне позаботится. Тебе не обязательно быть приклеенным ко мне 24 на 7.

— Я больше никогда не хочу тебя оставлять.

Грустная улыбка трогает губы Айви.

— Все кончено, Калеб. То, что случилось, было очень давно. Физически он больше не может причинить мне боль.

Никто в комнате не упускает этот нюанс. Физически — да, не может. Но морально? Еще как. И он делает это каждый божий день, продолжая чертову тираду.

Сделав шаг вперед, я хлопаю его по плечу.

— Я присмотрю за ней. Иди, приведи себя в порядок.

Калеб поворачивается ко мне; война, бушующая в его голове, написана на лице. Я взглядом пытаюсь передать ему: «Я справлюсь». И хотя это не до конца успокаивает его тревогу, оказывается достаточно, чтобы он тяжело вздохнул и порывисто обнял Айви.

— Хорошо. Я ненадолго.

— Не торопись, Калеб.

Судя по медленным, неуверенным шагам, выход за дверь дается ему тяжело. За исключением инцидента с арестом, это первый раз после дня рождения Айви, когда он отходит от нее. И реакция говорит о моем лучшем друге все, что нужно знать. Айви — не единственная, кто сломался; просто ее раны заметнее.

Чувство вины пожирает Калеба изнутри, оставляя лишь пустую оболочку.

Киран, похоже, думает о том же. Мы обмениваемся короткими кивками — безмолвное обещание, что каждый сделает все возможное, чтобы помочь другу — брату во всех смыслах этого слова — выбраться из ямы.

И что Айви — не единственная, о ком нужно беспокоиться.

Я сижу на полу в ванной, прислонившись спиной к тумбе под раковиной и закинув руку на колено, и не отрываю взгляда от прекрасной девушки, которую посчастливилось называть своей. Она положила подбородок на скрещенные руки, отдыхающие на краю ванны на ножках.

Последние двадцать минут мы именно этим и занимались — смотрели друг на друга в тишине, пока она медленно возвращалась в реальность, используя техники заземления, которым научил терапевт после диссоциации.

Склонив голову и прижавшись щекой к предплечью, она шепчет в тишине наполненной паром ванной:

— Киран сказал, что заявили еще тринадцать девушек.

От ее бесстрастного тона щемит сердце. Мы можем буднично обсуждать нечто столь чудовищное только потому, что ее психику выдрессировали воспринимать это как норму.

Тяжело сглотнув, я провожу рукой по волосам.

— Пока вы с Кираном ходили в лес, две девушки выступили с аналогичными историями.

Айви медленно закрывает глаза, делает глубокий, выравнивающий вдох, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Аналогичными?

Медленно кивнув, я поясняю:

— Похоже, сценарий везде один.

— Маленькие девочки, — в ее голосе нет ни капли эмоций, а глаза снова начинают подергиваться той самой отстраненной пеленой. — Маленькие... уязвимые.

— Да.

— Как он заставлял их молчать?

Поджав губы, я даю себе секунду, чтобы подобрать правильные слова.

— Звонил детектив, который ведет твое дело. Для твоего же блага пока лучше не знать подробностей из историй других жертв. У него был, так сказать, почерк, и если ты услышишь, что они рассказали...

— Они могут заявить, что мы все подстроили, — заканчивает она.

Я виновато улыбаюсь одними губами:

— Прости.

— Не извиняйся, — она качает головой. — Дело больше не только во мне. Дело в тех маленьких девочках, которых он покалечил, и в том, чтобы добиться справедливости. Он же тренировал детские футбольные команды... годами. Думаю, жертв куда больше пятнадцати.

— Скорее всего, — со вздохом я искренне произношу: — Но мне все равно жаль. Может, когда все это закончится, вы, девочки, сможете поговорить. Вдруг это поможет, ведь они, как никто другой, понимают, через что ты прошла.

Морщась, Айви обхватывает себя руками и соскальзывает ниже в воду, так что волосы веером расплываются по поверхности.

— Не уверена, что кто-то из них захочет общаться с дочерью насильника.

При звуках чувства вины в ее голосе мои глаза непроизвольно закрываются.

— Птичка...

— Нет, Маттео. Будь я на их месте, желала бы себе смерти.

— Они тебя не винят.

— Ты не можешь этого знать.

Со вздохом я сдаюсь.

— Нет, не могу, но очень надеюсь, что это не так.

В комнате повисает тишина, пока я не улавливаю едва различимый шепот. Подавшись вперед, опираюсь локтем о край ванны и подпираю подбородок рукой.

— Что, Птичка?

Не поднимаясь из-под пены, она поворачивает ко мне голову, и голос срывается.

— Я испытала облегчение, когда он рассказал.

Я даже не успеваю скрыть своего удивления и хмурюсь.

— Облегчение?

— Звучит дико, да? Эгоистично — чувствовать облегчение. Меня накрыло всем сразу: злостью, яростью, бешенством. Чувством вины за то, что это отец калечил других маленьких девочек; смятением, потому что он говорил... — она прочищает горло и продолжает: — Говорил, что я особенная. Но под всем скрывалось неоспоримое облегчение. И я не могу перестать думать о том, каким же, должно быть, омерзительным человеком являюсь, раз способна на такие чувства. Потому что если я была не одна, значит... значит, со мной все в порядке. Значит, это не моя вина.

— Это никогда не было твоей виной.

— Ты не понимаешь, Маттео. Больше десяти лет моей жизни человек, который должен был защищать, перекраивал мой мозг под свои нужды. Он промыл мозги, заставив поверить, что то, что делал, — это любовь. Пусть причиняло боль, пусть я чувствовала себя грязной и неправильной, но он твердил, что это любовь. Говорил, что я его искушала, что сама напросилась, что специально надевала платья, чтобы дразнить его, и что это сработало.

Сердце колотится так бешено, что, когда она замолкает, чтобы перевести дух, я всерьез опасаюсь, что Айви может его услышать.

— Мне было шесть, когда он это сказал, Маттео. Шесть. А он внушал, что мое розовое платье в цветочек сводило его с ума весь день, и это исключительно моя вина, что не смог сдержаться, — оторвав взгляд от меня, она смотрит в потолок, и я благодарен за эту передышку: это позволяет сморгнуть слезы, которые ей лучше не видеть. — Я же нутром чуяла, что то, что он делал, — неправильно. И все же, пока это происходило, он заставлял верить, что я сама виновата. Так что да, я ужасный человек, раз чувствую облегчение от того, что есть другие жертвы. Потому что это значит, что дело было не во мне, что дело в нем, и это закономерность. Что он извращенец до мозга костей, и я ничем не спровоцировала этот ад.