Готовка меня успокоила. Это было что-то простое, понятное и полностью в моей власти — нарезать лук, подрумянить мясо, помешивать гуляш в тяжёлой чугунной кастрюле. Запах тмина и паприки наполнил кухню, оттесняя лишние мысли. Каждое движение ножом, каждый поворот ложки возвращал меня к самой себе — к той Элинор, которая умеет что-то делать руками и видит понятный результат.

Я уже накрывала на стол, когда в кухню вошёл Бьёрн. Он нёс в руке тот самый кинжал — теперь почти готовый, зловеще изящный, с тёмным каменным клинком, в котором поблёскивали кровавые прожилки. Рукоятка была грубо обмотана сыромятной кожей, ещё сырой и тёмной.

— Для надёжности, пока не зафиксируется как следует, — пояснил он, положив оружие на дальний край стола, будто не хотел, чтобы оно попадалось на глаза во время еды. — Пахнет хорошо. Воевать на голодный желудок — последнее дело.

Он сел и набросился на еду с аппетитом, подстать его размерам. Я молча налила ему ещё гуляша. Он ел шумно, смачно, и в этой простой животной жадности было что-то жизнеутверждающее.

Потом пришла Скади. Она вошла бесшумно, словно тень, и села напротив Бьёрна, не глядя на меня. Я почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. Мы не поздоровались. Она налила себе зелёного чая из заварника, который стоял возле плиты, и сидела, держа чашку длинными тонкими пальцами, изредка бросая в мою сторону пристальные, неотрывные взгляды. Я старалась не встречаться с ней глазами, сосредоточившись на мытье кастрюли. Бьёрн, казалось, ничего не замечал — или делал вид, что не замечает. Он уплетал гуляш с картошкой, временами чавкая.

Когда тарелка опустела, он отодвинул её, вытер рот тыльной стороной ладони и перевёл взгляд на Скади. Улыбка, которую он попытался изобразить, вышла кривой и какой-то обречённой.

— Милая, ты до сих пор дуешься? — начал он, и его грубый голос прозвучал неуверенно, почти робко. — Ну, пролил я на тебя вчера немного супа, но, чёрт возьми, это был несчастный случай! Ты же не обварилась, в конце концов.

Скади медленно подняла на него глаза. В её зелёных, как лесная трава, глазах не было ни капли тепла.

— Помолчи, — сказала она ровно, без интонации.

Но Бьёрн не умолкал. Видимо, он решил, что раз уж сегодня может стать последним днём, то стоит высказать всё.

— Ну, не сердись так, поговори со мной хоть немного, — он наклонился через стол, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная боль. — Я сегодня уйду, Скади. И, возможно, ты больше никогда меня не увидишь. Не будь так жестока ко мне в последний раз.

— Ты слишком много говоришь, — холодно отрезала она, отпивая чай.

— А как же иначе? — Бьёрн усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Молчать, когда на душе кошки скребут? Не в моём стиле. Вот как-то тебе даже нравилось, когда я помоложе был и только сюда переехал. Помнишь? Ты была очень даже не против, когда я к тебе в лес забрёл, ища ту самую поганую траву для отвара. Мы тогда разговорились… а потом и по-другому время провели.

Уши Скади, острые и красивые, резко покраснели. Она поставила чашку на стол с таким звоном, что я вздрогнула.

— То было ошибкой, — процедила она, и каждый слог был отточен как нож. — Минутной слабостью. Больше никогда не вспоминай об этом.

— Разве тебе было плохо со мной? — не отступал Бьёрн. — Я помню всё иначе. Ты с того вечера у меня из головы не выходишь. Я, может, и грубый, и немолодой, и кровь у меня не та… но я…

Он протянул свою огромную, покрытую шрамами и волосами руку через стол, пытаясь накрыть её тонкие, бледные пальцы. Скади дёрнула руку так резко, будто прикоснулась к раскалённому железу. Её лицо исказилось от гнева и похоже стыда.

— Не смей, — выдохнула она, и её голос задрожал. — Ты… ты всего лишь человек. Пахнешь троллем. Ты мне не ровня и никогда им не был.

Бьёрн замер. Вся его массивная фигура как будто осела, сжалась под этим ударом. Он ничего не ответил, только опустил глаза. Его рука, всё ещё протянутая над столом, медленно сжалась в кулак и опустилась на дерево. Он не ударил — просто положил, но под его ладонью доска слегка прогнулась, издав тихий, скрипучий стон. Он сделал это незаметно, но я увидела. Сила, скрытая в нём, прорвалась на мгновение наружу, оставив на старой сосне едва заметную вмятину.

В этот момент в кухню вошли Фенрир и Перхильда.

Фенрир сразу встретился со мной взглядом. Я почувствовала, как по щекам разливается жар — стыд за то, что бросила его ночью, так и не вернувшись потом. Я потупила взгляд, разглядывая узоры на обоях. Он же не отводил глаз — его синий, пронзительный взгляд ощущался на мне, будто физическое прикосновение.

Перхильда выглядела озабоченной. Её обычно спокойное, мудрое лицо было напряжено, губы сжаты. Она окинула взглядом стол, Бьёрна, Скади, и её выражение стало ещё мрачнее.

Фенрир подошёл к столу и опёрся ладонями о столешницу.

— Нам нужно поговорить, — сказал он, и его голос прозвучал низко, весомо, заполнив тишину кухни.

Все посмотрели на него. Даже Скади оторвалась от своего чая, хотя её взгляд оставался ледяным.

— Я знаю, что не все согласны с моим решением убить Крампуса, — продолжил Фенрир. Он не повышал голоса, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Я вас не виню. И не прошу принимать в этом участие, если не хотите. Но я прошу… не мешать. Моё решение окончательно и неизменно.

Он сделал паузу, обводя глазами присутствующих.

— Мы с Бьёрном, как стемнеет, пойдём в лес. Лучше встретить его там, чем ждать, пока он явится сюда сам, как делает это каждый Йоль. Я не хочу подставлять вас под удар. — Он снова посмотрел на меня. — Но и вы не должны терять бдительности. Мартин и другие обязательно что-нибудь выкинут. То, что он не приезжал сюда и не пытался нам навредить напрямую, ничего не значит. Он хитрый и терпеливый человек.

— А Казимира с собой не возьмёшь? — едко спросила Скади.

Фенрир покачал головой.

— Я с ним говорил. Он отказался помогать. Наотрез.

Бьёрн не сдержал короткого, презрительного смешка.

— А что ты ожидал? По-моему, это было очевидно с самого начала. Он и палец о палец не ударит без крайней нужды. Сидит в своей комнате, как паук в банке.

— Не важно, — твёрдо сказал Фенрир. — Другие свои обязательства он всё равно исполнит, если придёт время.

Перхильда, до этого молча стоявшая у двери, подошла к столу. Её лицо было серьёзным.

— Я могу пойти с вами, Фенрир, — предложила она тихо, но чётко. — Мне не впервой. Моя магия может помочь.

— Нет, — ответил Фенрир сразу, почти грубо. — Ты должна остаться здесь.

— Но вы вдвоём можете не справиться! — в голосе Перхильды впервые прозвучала настоящая тревога. — Вам нужна моя поддержка!

— Тебе нужно быть здесь! — Фенрир повысил голос, и в нём зазвенела сталь. — Ты сама знаешь, что Скади в доме ничего не может сделать. Она здесь бессильна. Казимир вряд ли станет кого-то защищать, кроме себя самого. Ты — единственная, кто действительно сможет что-то противопоставить, если что-то пойдёт не так. Ты должна остаться.

Перхильда вздохнула — глубоко и устало, будто несла на плечах тяжесть всех прожитых лет. Она подошла к Фенриру и положила руку ему на плечо, слегка сжав пальцы.

— Мой мальчик, — сказала она мягко, но с грустью в голосе. — Ты очень много на себя берёшь. Прямо как твоя мать.

— Я справлюсь, — упрямо повторил Фенрир, но под её взглядом его уверенность на мгновение дрогнула.

— Она тоже так говорила, — прошептала Перхильда. — И чем это закончилось, мы все прекрасно помним.

Фенрир не ответил. Только отвел взгляд.

— Значит, другие варианты даже не обсуждаются, да? — голос Скади прозвучал резко, словно удар хлыста.

Она встала, отодвинув стул с противным скрежетом по полу. Её прекрасное лицо побледнело от ярости, глаза горели.

— Что за эгоизм и упертость? Зачем эти геройские позы? Всё можно решить иначе, если бы ты не был таким ослом!