А что, если…

После выкидыша я ненавидела себя. Но ещё больше ненавидела Марка — за его взгляд, полный жалости, за тихий, спокойный голос, когда он говорил с врачами, за то, что он оставался «нормальным», пока мой мир рушился. А потом вернулись голоса. Вернулись тени. И тьма, жившая во мне с детства, просочилась наружу. Эти сводящие с ума шёпоты подталкивали меня, шептали, что он враг, что хочет меня изолировать, сломать, уничтожить.

Я не помнила того, о чём говорил Марк. Но лишь потому, что не хотела помнить. Я винила в своих проблемах кого угодно — его, мир, судьбу — но только не себя. Вся моя память, вся реальность последних лет оказалась искажённой, перекрученной болью и страхом. То, что казалось придирками, могло быть заботой. То, что я считала избиениями, могло быть отчаянной попыткой защититься от моей собственной неконтролируемой злости.

Я была не в порядке. Всю свою жизнь. Я и правда была… сумасшедшей.

Но.

Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде не сострадание и не боль. Я увидела удовлетворение. Тихое, глубинное, упивающееся собой удовольствие от того, что он оказался прав, что я сломлена, что я наконец вижу его «истинным спасителем».

Это осознание обрушилось на меня с новой силой. Да, я была больна. Но и он был безумен — ничем не лучше меня. Ему доставляло удовольствие моё бессилие, зависимость от него и возможность играть роль благодетеля, контролирующего бедную, невменяемую жену. Всё это было его извращённым способом самоутверждения.

Пока в голове проносились эти мысли, между нами шла тихая, отчаянная борьба. Он пытался взять меня за запястья, я вырывалась, царапалась, отбивалась локтями. Мы свалились на пол, он навалился сверху, пытаясь прижать мои руки.

— Не вынуждай меня бить тебя, — прошипел он, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение. Терпение кончалось.

Но тьма уже настигла меня. Я больше не сопротивлялась. Наоборот — перестала бороться с внутренними голосами, с этим шёпотом из глубины. Я обратилась к ним мысленно, отчаянно, как к последнему союзнику:

Если вы есть… если вы меня слышите… ПОМОГИТЕ!

В ответ не было тишины. Шёпот стал громче, превратился в настойчивый, многоголосый гул. И за спиной Марка воздух заколебался, сгустился.

Она вышла из тени под лестницей. Горничная. Её светлые волосы, скрывавшие лицо, развевались, словно от несуществующего в доме ветра. Под ними — пустота, которая уже не пугала меня так сильно. Руки, тонкие и слишком длинные, были протянуты вперёд. Она двигалась к нам медленно, неестественно выгибаясь, будто кости в её теле были сломаны и срослись неправильно.

Я перестала бороться с Марком. Вместо этого, изловчившись, я схватила его за лицо и с силой развернула его голову в ту же сторону, куда смотрела сама. Наполнив голос всей накопленной болью и странной, леденящей силой, поднимавшейся из глубины, я прошептала ему прямо в лицо:

— Ты никогда не верил мне. Ну так поверь сейчас.

Сначала он не понял. Моргнул, пытаясь разглядеть что-то в полумраке. Потом его глаза расширились. Дыхание застряло в горле. Он рассмотрел её — бледное свечение, пустоту вместо лица, эти тянущиеся к нему ледяные руки.

— Это… невозможно… — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучал чистый, неконтролируемый ужас.

Он отпустил мои запястья и отпрянул, пытаясь встать. Но горничная была уже рядом. Её пальцы коснулись его плеча. Он вскрикнул — высоко, по-детски — и попытался отбиться, замахнулся. Его рука прошла сквозь неё, оставив в воздухе лишь слабую рябь, будто от брошенного в воду камня. Но её хватка была ощутимой. Она вцепилась в него, тянула к себе, словно желая заключить в леденящие объятия.

Марк кричал, боролся, твердил, что этого не может быть. Его крики смешивались с завыванием ветра снаружи и хаотичными выстрелами, доносившимися из метели. Я лежала на полу, смотрела на эту сцену и не знала, что она с ним сделает. Удержит, пока я сбегу? Заберёт с собой в иной мир? Убьёт?

Мне было всё равно. В тот миг — абсолютно всё равно. Внутри оставалась лишь опустошающая тьма.

Я встала, пошатываясь, и направилась к входной двери. Та с силой распахнулась в тот момент, когда я к ней подошла, впустив вихрь снега и ледяного ветра.

В дом ворвалась Скади. Её одежда была порвана в нескольких местах, на щеке алела свежая царапина. Волосы, обычно такие ухоженные, растрепались и покрылись инеем. В зелёных глазах горела смесь гнева и шока.

Увидев меня, она метнулась через прихожую и схватила меня за руку.

— Перхильда… — начала я, но она резко мотнула головой.

— Нет. Она спасла меня, отвлекла их. Но мы не сможем помочь ей.

— Мы не можем её бросить! — мой голос сорвался.

Скади сжала мою руку так, что кости хрустнули. Её лицо было напряжённым, но в нём не было привычной надменности — только суровая серьёзность.

— Её судьба была предопределена, Элинор. Разве ты не слышала её слова? Ведьмы чувствуют свою смерть лучше, чем кто-либо. Она вышла не для того, чтобы выжить. Она вышла, чтобы дать нам время. — Скади бросила взгляд через плечо, в белую круговерть метели за дверью. Там уже почти не было слышно выстрелов — только вой стихии. — Нельзя позволить её жертве оказаться напрасной. Нам нужно воспользоваться этим временем. Закончить то, что начали. Пока не стало слишком поздно для всех.

Она потянула меня за собой вглубь дома, прочь от прихожей, прочь от криков Марка, которые уже стихали, растворяясь в леденящем шёпоте горничной. И мы побежали по тёмному коридору к кухне, надеясь, что в этот раз нам удастся проскользнуть в лес.

Мы выскочили через чёрный вход, и на этот раз перед нами была лишь слепая белая стена метели. Никого. Ни Ганса, ни других охотников. Только вой ветра и колючий снег, хлеставший по лицу.

— Бежим! — крикнула Скади, хватая меня за руку.

Мы помчались к лесу. Ноги проваливались в сугробы, дыхание сбивалось, но страх придавал сил. Я даже не думала о том, где остальные — Мартин, его люди, Ганс… Мысли были только о том, чтобы добежать. Чтобы успеть.

И лес… лес словно ждал нас. В прошлый раз, когда я бежала здесь с Фенриром, ветви хватали меня за одежду, корни подставлялись под ноги, будто сама чаща не хотела меня отпускать. Теперь всё было иначе. Деревья будто расступались перед нами — еловые лапы отводились в стороны, обнажая узкую тропинку, припорошенную снегом. Корни не выскакивали из-под земли, чтобы споткнуть. Даже снег, казалось, ложился плотнее под ногами, создавая хоть какую-то опору.

Мы пробежали, наверное, пару сотен метров, прежде чем силы начали сдавать. Скади первой остановилась, упёршись руками в колени и тяжело дыша. Я прислонилась к стволу старой ели, чувствуя, как сердце колотится в груди. В ушах звенело.

— Думаешь… они не пойдут за нами? — выдохнула я, едва ловя воздух.

Скади выпрямилась, откинув с лица мокрые пряди волос. Её зелёные глаза метнулись в сторону, откуда мы прибежали.

— Вряд ли. Если кто-то из них остался жив… то пойдут они явно не за нами. — Голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Уж Перхильда об этом позаботилась.

Я кивнула, сглотнув комок в горле. Мысль о Перхильде — раненой, одинокой против толпы охотников — заставляла сжиматься всё внутри. Но Скади была права: мы не могли ей помочь. Мы могли только не позволить её жертве оказаться напрасной.

— Что будем делать дальше? — спросила я, оглядываясь вокруг. Лес стоял тихий, почти мирный, если не считать завывания ветра в кронах. Но эта тишина была обманчивой — я чувствовала, как что-то тяжёлое и древнее висит в воздухе, словно напряжение перед грозой.

— Найти Крампуса, — ответила Скади просто, как о чём-то само собой разумеющемся.

— Фенрир и Бьёрн уже охотятся на него. Думаешь, они его ещё не убили?

Скади усмехнулась — коротко, беззвучно, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало холодно.

— Как бы мне ни хотелось верить в них… это самоубийство. Они не убьют его. Не смогут. — Она повернулась ко мне со странным блеском в глазах. — Единственное, что мы можем сделать, чтобы спасти их жизни — это опередить их.