Он встал на колени передо мной, и его тёплые пальцы легли на кожу вокруг раны. Он осторожно надавил, проверяя целостность рёбер.

— Повезло, — констатировал он. — Трещины нет, но болеть будет знатно. Глубоко вдохни.

Я подчинилась, и он, пока я была занята дыханием, быстрым движением приложил к ссадине марлевую салфетку, щедро смоченную перекисью. Рана вспенилась белой пеной, и я закусила губу, сдерживая вскрик. Его вторая рука легла на моё колено — твёрдое, ободряющее прикосновение.

Затем он взял другую салфетку и нанёс на неё несколько капель йода.

— Снова дыши, — скомандовал он, и, пока я делала глубокий вдох, одним точным движением обработал йодом края раны. Жжение заставило меня дёрнуться, но его рука на колене удержала меня на месте. — Всё, самое неприятное позади.

Потом он достал одну из глиняных баночек. Когда он открыл её, воздух наполнился сладковатым запахом мёда и горьковатым ароматом трав.

— Что это? — спросила я, наблюдая, как он зачерпывает мазь пальцами.

— Моя личная панацея. Заживляет в разы быстрее любого аптечного средства.

Он ловко, подушечками пальцев, нанёс густую прохладную мазь на всю поверхность ссадины. Она тут же смягчила жжение, и я с облегчением выдохнула. Затем он наложил чистую марлевую салфетку и умело обмотал мой торс бинтом, надёжно зафиксировав повязку.

После этого он пристально взглянул на моё лицо. Его глаза сузились. Он мягко коснулся моего подбородка, поворачивая лицо к свету камина.

— Не двигайся, — приказал он, смачивая новую салфетку перекисью.

Он аккуратно обработал ссадину на скуле — след от удара веткой. Я и так не считала себя красавицей, а сейчас и вовсе почувствовала себя уродиной. Но он, будто прочтя мои мысли, произнёс, не отрываясь от работы:

— Шрама не будет. Не забивай себе голову ерундой. Но даже если бы и остался... — Он закончил с перекисью и взял мазь. — Ты всё равно была бы красивой.

От этих слов по моей коже пробежали мурашки, и я смущённо отвела взгляд. Он аккуратно нанёс мазь и на лицо, его прикосновения были удивительно нежными для таких грубых рук.

Потом он поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда большую клетчатую рубашку из мягкой фланели.

— Сними бельё и надень это, — сказал он, протягивая её. — Нужно как следует согреться.

Он отвернулся, давая мне уединение. Я, краснея, поспешно сняла промокший лифчик и трусы и надела его рубашку. Ткань была грубоватой, но тёплой и пахнущей им — дымом, лесом и чем-то неуловимо мужским.

— Эти люди в лесу... — начала я, застёгивая пуговицы дрожавшими пальцами. — Они же местные. Я видела Мартина и того урода, Ганса.

Фенрир стоял ко мне спиной, глядя на огонь в камине.

— Они поклоняются Ему. Считают его защитником этих мест.

— Защитником? — с истеричной ноткой в голосе переспросила я. — Как эта тварь может быть защитником?

— Они приносят ему жертвы. А он, по их мнению, дарует урожай и отводит от деревни опасных зверей.

— Но почему же он тогда нападает на людей?

— Он нападает не на всех, — Фенрир повернулся, и в его глазах я увидела тяжёлую, древнюю усталость. — Только на тех, кто против его обитания здесь. Кто нарушает древний договор.

— То есть... на тебя? И других обитателей этого дома?

— Да. Мы считаем это верование осквернённым и опасным.

— Но они же приносят в жертву животных! — попыталась я найти хоть какую-то логику в этом безумии.

Фенрир помолчал, и тишина в комнате стала густой и зловещей.

— Они приносят не только животных, Элинор.

Ужас снова охватил меня. Пальцы задрожали на пуговицах.

— Они... приносят в жертву людей? Постоянно? Но как? Они же не любят чужаков... Как они до сих пор не выродились от таких жертвоприношений?

— Оно просыпается только в канун Йоля. Тогда же и приносятся жертвы. У нас с жителями деревни был негласный договор — делать это только в определённое время и не больше одной человеческой жизни в год. Так можно было контролировать его пробуждение и силу. Но Мартин... Мартин не так давно возглавил жителей и решил поступить иначе. Они разбудили Его раньше срока. И теперь он голоден и неконтролируем.

Всё это было за гранью добра и зла, за гранью здравого смысла. Но одно меня странным образом успокаивало: я не была сумасшедшей. Всё, что я видела и слышала, было реальным. И я была не одинока в этом знании.

— А горничная... призрак? — тихо спросила я.

Он резко развернулся ко мне.

— Откуда ты знаешь?

— Я её видела.

Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря — удивление, тревога, что-то ещё, чего я не могла понять.

— Она не причинит тебе вреда. Её не нужно бояться.

— Поэтому все девушки сбегали? Они тоже её видели? Или видели монстра?

— Призрак им не являлся. И они не заходили в лес, как я и просил, но... им было не по себе. Они чувствовали, видели краем глаза нечто необъяснимое. Обычно после праздников они собирали вещи и уезжали, не оглядываясь.

— Зачем тогда ты нанимаешь девушек, если тут опасно? — в моём голосе прозвучала не злость, а настоящая, неподдельная боль.

— Мне была нужна экономка.

— Но это же ложь! Ты не похож на человека, который стал бы подвергать такой опасности невинных людей ради того, чтобы они готовили завтрак и ужин!

Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.

— Просто ты плохо меня знаешь, Элинор.

Осмелев, я поднялась с кровати и подошла к нему вплотную. Рубашка болталась на мне, как мешок, но я не обращала на это внимания.

— Что ты скрываешь от меня? — прошептала я, глядя ему прямо в лицо. — Вся эта ложь, полуправда... Я имею право знать, во что я ввязалась!

Он сжал зубы, и я увидела, как в его глазах снова вспыхнул огонь — но на этот раз не холодный, а горячий, яростный. Кажется, его поразительно долгое терпение ко мне наконец лопнуло.

— Элинор, сейчас не время. Ты едва стоишь на ногах. Ложись спать. Поговорим завтра.

— Нет! — я ткнула пальцем ему в грудь, сама удивляясь своей наглости. — Я хочу знать всё. И я хочу знать прямо сейчас!

В ответ он не стал ничего говорить. Он просто подхватил меня на руки, поднёс к кровати. Одной рукой он легко парировал мои попытки высвободиться, а другой откинул тяжёлое шерстяное одеяло и уложил на простыни. Затем он склонился так близко, что наши губы оказались в сантиметре друг от друга.

— Ты будешь спать добровольно, — произнёс он обжигающим шёпотом, — или мне нужно лечь с тобой, чтобы хотя бы на секунду удержать тебя от неприятностей?

Я сглотнула комок в горле, не отводя взгляда. Мои глаза скользнули по его лицу, остановившись на упрямом, твёрдом изгибе губ. Он отодвинулся, дёрнул одеяло и накрыл меня с головой.

— Спи. И не мучай меня больше.

Когда я высунула голову из-под одеяла, то увидела, как он, собрав свою аптечку, тяжёлой походкой направился в ванную, чтобы заняться собственными ранами. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив меня наедине с трепетным светом камина, запахом его рубашки и гудящей, пронзительной тишиной, в которой отзывалось эхо его отчаянной угрозы.

Солнце било в глаза, пробиваясь сквозь щели между шторами. Я лежала неподвижно, пытаясь собрать воедино обрывки сознания. В камине давно погасли угли, оставив после себя лишь горстку пепла и лёгкий запах дыма. Я даже не помнила, как уснула — просто провалилась в тёмную, бездонную яму и вынырнула только сейчас, с ощущением, что прошла целая вечность.

Ссадина на боку напомнила о себе тупой, ноющей болью, когда я попыталась повернуться. Не так сильно, как вчера — больше похоже на глубокий синяк, который заживает, но ещё даёт о себе знать при каждом неловком движении. Я приподнялась на локтях, и взгляд упал на стул у кровати.

На нём аккуратно, с почти военной точностью, была сложена моя одежда — чистые джинсы, свитер, даже нижнее бельё. Рядом висела моя новая куртка. Она была просушена, но вид у неё остался плачевный: разорванная в нескольких местах, в грязных подтёках, с оторванной кнопкой. Рядом, на полу, лежала куртка Фенрира — вернее, то, что от неё осталось: клочья толстой ткани, мех, вылезающий клочьями из разорванных швов.