Передо мной был не красивый юноша. Передо мной был мертвец. Кожа сине-чёрная, в некоторых местах обтягивающая кости так, что проступали очертания черепа. Глаза — два тлеющих уголька в глубоких впадинах. Холод, исходивший от него, стал физическим, обжигающим, как прикосновение жидкого азота. Я попыталась дёрнуться, отползти, но его руки, теперь больше похожие на скелетированные пальцы с длинными почерневшими ногтями, мягко, но неумолимо прижали мои плечи к матрасу.

Я хотела закричать, но он положил ладонь мне на рот.

— Тише, — прошептал он, и его голос превратился в сухой, шелестящий шёпот, будто листья по камням. — Ты же сама согласилась.

Потом он наклонился. Я видела, как приближается его лицо — лицо разлагающегося мертвеца. Видела оскал почерневших острых зубов. Чувствовала его зловонное дыхание на своей коже.

И он вонзился.

Боль была острой, пронзительной, но быстро сменилась другим ощущением — онемением, будто в шею влили ледяной мороз. Я чувствовала, как что-то вытягивается из меня — не только кровь, но словно бы внутренняя теплота, сама жизнь. Он пил сначала жадно, с каким-то почти страстным рвением, прижимая меня к себе так, что хрустели кости. Его объятия были крепкими, безжалостными, как тиски. Я смотрела через его плечо на Скади. Она стояла неподвижно, её лицо было каменной маской, но, когда наши взгляды встретились, в её зелёных глазах я прочла нечто вроде извинения.

Но затем что-то изменилось. Казимир вдруг замедлился. Его жадные глотки стали реже, прерывистее. Через пару секунд он и вовсе остановился. Замер.

А потом он оторвался от моей шеи с резким, отвращённым звуком, будто выплюнул отраву. Его мертвецкое лицо, которое, казалось, не могло выразить ничего, кроме вечного голода, исказилось гримасой неподдельного, глубокого омерзения. Он отполз от меня на корточках, шарахнулся на другую сторону огромной кровати, и его тело содрогнулось. Он склонился над полом и откашлялся — глухим, хриплым звуком. На тёмные доски упало несколько капель чёрной густой слизи.

— Какая мерзость… — прошипел он, и его голос дрожал от отвращения. — Нет… я даже не думал… не может быть…

Скади, наконец, сдвинулась с места. На её губах играла тонкая, презрительная улыбка.

— Что такое, Казимир? Не понравилось? — спросила она сладким голосом. — Не та кровь, на которую ты надеялся?

Казимир поднял на неё взгляд. Угольки в его глазницах полыхали яростью — древней и беспощадной.

— Ты знала… — выдохнул он. — Ты знала, да, грёбаная лесная девка? Ты намеренно подсунула мне эту… эту скверну!

Скади лишь приподняла подбородок, и в её позе читалось торжество.

— Спасибо, Казимир. Ты только что подтвердил то, о чём я догадывалась.

— Ты использовала меня! — закричал он, и его крик был похож на скрежет камней. — Как ты посмела? Как ты посмела подсунуть мне такую… такую нечисть!

Я с трудом приподнялась на локте. Голова кружилась, в ушах звенело. Место укуса не болело — оно горело странным огнём, будто в ранку вложили осколок льда. Я прижала к шее ладонь: кожа вокруг была белой, как бумага, и покрыта инеем. Я смотрела то на Скади, то на Казимира, который, казалось, вот-вот бросится на неё в своём истинном, ужасающем облике.

— Скади… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Что случилось? Что я… что я такое?

Но ответила не Скади. Ответил Казимир. Он медленно поднялся, его костлявая фигура выпрямилась во весь рост. Он смотрел на меня теперь не с отвращением, а с чем-то вроде почтительного ужаса.

— Моя несладкая… — прошипел он своим шелестящим голосом. — Боюсь, у меня для тебя плохие новости. Вернее, ужасные. Твой отец… — он сделал паузу, будто подбирал слова. — Твой отец был одним из Всадников Дикой Охоты.

Кровь прилила к вискам, пульсируя так, будто хотела вырваться наружу. Я ничего не расслышала. Вернее, расслышала, но слова не складывались в смысл. Словно они прозвучали на другом языке.

Казимир бухтел, отплёвываясь чёрной слизью на пол. Видимо, его тошнило после моей крови, но уточнять мне не хотелось. Откашляв последние остатки, он посмотрел на меня и содрогнулся.

— Вот ещё когда я пил её кровь вместе с птичьей, мелькнула мысль: что-то не так. Горьковатый привкус, неприятное послевкусие... Всё списал на то, что птица могла быть испорчена. Но как я, с моим-то опытом, мог повестись сейчас? Позор. Видимо, старость и впрямь может быть не радость.

Скади, стоя у изголовья кровати, скрестила руки. На её губах играла тонкая, торжествующая улыбка.

— Твой возраст должен бы добавлять тебе ума, Казимир. Но ты сделал то, чего сам желал, — удовлетворил своё любопытство. Так чего теперь ворчишь?

Казимир резко повернул к ней свою мертвецкую голову. Угольки в глазницах полыхали обидой.

— Старших обманывать нехорошо, девчонка! Ты намеренно вела меня к этому!

— Я не врала, — парировала Скади, и её голос стал холодным и точным, как лезвие. — Я сама точно не знала. Всего лишь подозревала.

До меня наконец дошёл смысл их перепалки. Волна прострации отхлынула, оставив после себя пустоту и жгучую, острую ясность. Я сидела на краю кровати, дрожащими пальцами застёгивая цепочку кулона. Металл, коснувшись кожи, показался обжигающе горячим после прикосновения Казимира. Я прервала их, и мой голос прозвучал странно ровно, будто не мой:

— Что... что такое Дикая Охота?

Скади перевела взгляд на меня. Её зелёные глаза светились каким-то внутренним, хищным восторгом.

— Это не «что», Элинор. Это «кто». Легион. Сонм. Группа всадников-призраков, охотников за душами. Они мчатся по ночному небу в штормовую ночь, их копыта стучат по тучам, их рог гудит, сзывая умерших. Они подбирают заблудшие души, уносят их в свои владения... или разрывают на части для забавы. Зависит от настроения.

Я почувствовала, как желудок сжался в тугой, болезненный узел.

— Но как?.. И моя мать... Как это вообще могло произойти? Он же призрак!

Казимир, уже почти вернувший себе иллюзорный облик красивого юноши (только кожа была белее обычного, а под глазами легли тёмные круги), противно рассмеялся. Звук был сухим и презрительным.

— Элинор, моя милая Элинор, — произнёс он снисходительно. — Ты не первая и не последняя дитя подобного союза. Да, всадники — духи, сущности. Но они когда-то были плотью. И память о плоти, её зов... никуда не делась. Никто не мешает могущественному духу, если очень захочет, сгустить туман, принять подобие тела и... развлечься со смертной. Бывало и не такое.

Я уставилась на него. Мысль была настолько чудовищной, что даже не укладывалась в голове.

— Значит, я... плод развлечения какого-то призрака? Разве призрак может...?

— Может, — отрезал Казимир, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и циничное. — Может, да ещё как. Была бы сила и желание. Они не призраки в привычном тебе смысле. Они — явление. Стихия. А стихии, моя дорогая, подчиняются своим законам. И иногда эти законы включают... плотские утехи.

Меня затошнило. Я сглотнула комок, подступивший к горлу.

— Помолчи, Казимир, — резко встряла Скади, шагнув ко мне. — Ты всё портишь. Элинор, не важно, как это произошло. Важно то, что это тебе даёт! Неужели ты не понимаешь? Твоя связь с духами, твоё видение призраков — всё от этого! Всадники — проводники между мирами. Они перемещают души. А ты... ты унаследовала эту связь, этот мост! Вот почему призрак тянется к тебе! Ты для неё не просто живая. Ты — дверь. Проводник!

— Нет! — вырвалось у меня, и на этот раз голос сорвался, зазвенел отчаянной дрожью. — Я не могу обладать такой силой! Я не хочу! Я не хочу видеть призраков! Я хочу, чтобы они оставили меня в покое! Я хочу быть нормальной!

Я вскочила с кровати. Пол под ногами качнулся, будто палуба корабля. Я схватилась за резную спинку кровати, чтобы не упасть.

— Ты не понимаешь, какой это важный дар! — в её голосе прозвучала почти что ярость. — И возможно, не только он! Всадники — могущественные духи древности. Все, мы здесь, и рядом с ними не стояли! Эта сила в твоей крови может...