У меня в глазах потемнело. Я схватилась за руль, чтобы не упасть.

— Ещё бы. Не сомневаюсь, что он её ещё и трахал.

— Элинор, успокойся и возьми себя в руки! — голос Лены стал жёстким, адвокатским. — И не твори херни! Нам сейчас этого не надо. Любая твоя резкая реакция будет использована против тебя.

— Но я ничего не делала! — голос мой сорвался, превратившись в шёпот. — Да, у меня были проблемы, депрессия, но это было не так, как он выставляет. Сейчас со мной всё в порядке.

— Я тебе верю. Иначе бы не помогала. Просто мне нужно время, чтобы всё это оспорить. А тебе нужно сидеть тихо, как мышь, и ни в коем случае не пересекаться с Марком! Он будет пытаться тебя спровоцировать на скандал, записать на видео. Понимаешь?

— Я к нему не вернусь. Ни за что.

— Мы этого не допустим, милая. Держись. Если не получится через суд… я постараюсь помочь тебе иначе. У меня есть накопления.

Горло сдавило так, что я едва смогла выговорить:

— Лена, я не возьму твои деньги. Я знаю, как тебе это непросто далось. Ты и так для меня всё делаешь.

— Я хочу помочь. Жизнь с ним — это не жизнь. Это тюрьма. Я это видела.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я… я потом позвоню.

Мы попрощались, и я опустила телефон на колени. Какое-то время я просто сидела и смотрела в одну точку на заснеженном лобовом стекле, поглощённая хаосом мыслей. Да, когда-то я была не в порядке. У меня были большие проблемы, но больше этого нет. Я покончила с этим и совершенно здорова.

Но… вчера днём… точно ли я уверена, что почувствовала мистическое присутствие рядом с собой? Может, это просто был новый приступ?

Я резко повернула голову, чтобы стряхнуть оцепенение, и чуть не вскрикнула. Прямо напротив моей двери, в сантиметрах от стекла, стояло чьё-то лицо. Тот самый мужик-охотник из лавки. Он пристально смотрел на меня, его маленькие, заплывшие глаза бегали по моему лицу с тупым, наглым любопытством. От него, казалось, даже через стекло несло перегаром.

Я опустила стекло. Внутри всё ещё кипело после разговора с Леной, и это кипение выплеснулось наружу вместе с моими словами.

— Чего надо? — бросила я, сама удивившись собственной резкости.

Он ухмыльнулся, обнажив неровные жёлтые зубы.

— Я — Ганс. Решил подойти, познакомиться. А тебя как звать-то, девка?

— Не твоё дело.

— Ого, какая гадюка! — фыркнул он, и пар от его дыхания окутал меня едким перегаром. — Такая мелкая, а дерзишь, словно мужик. Я же нормально подошёл, по-человечески.

— Нормально? — не удержалась я от язвительности. — Ты подкрался и уставился, как извращенец.

— Не моя вина, что ты тут как чудная в одну точку пялилась, — он облокотился на дверь, и машина слегка кренилась под его весом. — Ну это даже ничего, знаешь? Мне чудные нравятся. С ними не скучно.

— Отвали, — прошипела я, чувствуя, как уверенность начинает таять, сменяясь старым, знакомым страхом.

— Да чего ты начинаешь-то? — он наклонился ещё ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от моего.

— Нормально вроде общаемся. Где живёшь-то? Наверное, у этого Фенрира?

Я молчала, стиснув зубы.

— Ну и что он такого делает, а? Что к нему такие девки приезжают, — его взгляд скользнул по мне оценивающе. — Небось, большой у него, а?

Я резко потянула за ручку, чтобы захлопнуть стекло, но он успел подставить ладонь. Стекло с глухим стуком упёрлось в его грязные пальцы.

— Эй, куда собралась? Мы же ещё не договорили!

Его глаза сузились, и в них мелькнуло уже не просто нахальство, а что-то более опасное, хищное.

— Йоль — время особенное, — продолжил он, и его голос стал тише, но оттого не менее мерзким. — В лесу не только звери голодные рыскают. Местные мы… свои ритуалы имеем. Может, и тебе стоит с нами праздник встретить? Будет веселее, чем с этими уродцами. С ними тебя ничего хорошего не ждёт.

От этих слов по коже поползли ледяные мурашки. Это была уже не просто грубость, а какая-то тёмная, языческая угроза. Я почувствовала себя загнанным зверьком. Тот самый паралич, что сковывал меня при муже, начал подбираться к конечностям.

Нет. Только не это.

Я снова рванула ручку стеклоподъёмника. Моторчик взвизгнул.

— Вытащи руку, — сказала я.

Он усмехнулся, но в его глазах читалось удивление. Он не ожидал такого напора. Пальцы его разжались, и я тут же, пока он не передумал, захлопнула стекло и повернула ключ зажигания.

Ганс отступил на шаг, всё так же ухмыляясь, и медленно облизнулся. Это было омерзительно.

Я вжала педаль газа в пол. Машина рванула с места, подбросив меня на сиденье. В зеркале заднего вида его фигура медленно уменьшалась, но взгляд, казалось, всё ещё прожигал мне спину.

Господи, ну что это за жизнь? Одни сплошные тёмные полосы? Сначала бывший муж, теперь грубые охотники, ложь хозяина дома… И, возможно, что-то необъяснимое, притаившееся в стенах виллы и в глубине тёмного, молчаливого леса. Если я, конечно, окончательно не схожу с ума. Возвращаться туда не хотелось. Но возвращаться было просто некуда.

Обратная дорога из Штайндорфа уже не казалась такой безмятежной. Солнце скатилось за горные вершины, и синие сумерки начали сгущаться в лесу с пугающей скоростью. Деревья по обочинам превращались в сплошную чёрную стену, в глубине которой уже таилась ночь. Зимой темнело всегда быстро, но здесь время текло иначе — мрачнее и стремительнее. Я невольно прибавила газу, а рука сама потянулась к кнопке центрального замка. Раздался щелчок. Глупо, конечно, как это могло спасти меня от нехорошего предчувствия?

И оно не обманывало. В сгущающемся полумраке я заметила впереди тёмное пятно. Притормозив, я с ужасом поняла, что на дороге лежит дерево, почти полностью заваленное снегом. Огромная, старая ель, будто чьей-то неведомой силой вывороченная с корнями и брошенная поперёк пути. Она лежала слишком неестественно, словно её швырнул разъярённый великан. Кора на стволе была вся исцарапана, а вмятины в снегу вокруг говорили о чудовищной мощи.

Я заглушила двигатель и вышла. Ледяной воздух резко обжёг лёгкие. Утром, когда я ехала в город, здесь ничего не было! Я не могла в это поверить. Непогоды не было — откуда же взялся этот завал? Я медленно обошла дерево, пытаясь оценить масштабы бедствия. Сдвинуть его в одиночку было немыслимо.

В отчаянии я с силой пнула ствол и тут же пожалела — дерево и не дрогнуло, зато я, кажется, отбила палец.

Что же делать?

Первый вариант — вернуться в деревню. Но к кому я пойду? Единственный, кто отнёсся ко мне по-человечески, был хозяин мастерской. Но что он сможет сделать? Позовёт на помощь? Вряд ли кто-то согласится ночью, в такую тьму, расчищать заслон ради незнакомки.

Второй вариант — идти до виллы пешком. А сколько это — три километра? Четыре? В полной темноте, по заснеженной дороге, с навязчивым чувством, что за мной пристально следят из чащи… Я сглотнула подступивший к горлу комок.

Только вилла. Фенрир, каким бы угрюмым и закрытым он ни был, по крайней мере, не смотрел на меня как на кусок мяса. Я уже собралась с духом и развернулась, чтобы идти, как вдруг…

Сначала я подумала, что это просто ветер завывает в ветвях. Но звук повторился — отчётливый, человеческий. Крик о помощи. Далекий, слабый, но совершенно реальный.

Я замерла, вглядываясь в тёмную чащу. Воображение. Наверняка. Просто нервы сдают после всего, что случилось за день.

— Помогите! — снова донёсся крик, и в нём слышалась настоящая, животная мука.

Жак. В памяти тут же всплыло это имя. Может, это он? Что, если Фенрир так и не нашёл его? Значит, он уже второй день бродит по лесу — раненый, замёрзший, и сейчас он всего в сотне метров от дороги, а я — его единственный шанс.

Эта мысль заставила меня сделать шаг вперёд, но ноги будто вросли в снег. Воспоминание о предупреждении Фенрира прозвучало в памяти чётко и ясно, словно он стоял рядом: «Когда начнёт темнеть, не покидайте дом. И в лес не заходите. Ни при каких обстоятельствах».