— Да, — кивнула я, не понимая её реакции. — Почему-то мама всегда подчёркивала, что это было именно зимой, в сильный снегопад. Говорила, будто он пришёл из метели и в ней же растворился. Поэтично, правда? Для истории об обманутой женщине, которая повелась на красивого мужчину.

Скади не ответила. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

— У меня есть одна мысль, — сказала она. — Но она тебе… не понравится.

Тугой комок снова сформировался у меня в груди.

— Какая? — спросила я, уже догадываясь.

— Нам нужно узнать наверняка, какая кровь в тебе течёт. Не просто «с примесью», а какая именно. От этого многое зависит.

— Пёрхильда уже пыталась посмотреть, — призналась я. — Но сказала, что всё расплывчато, непостоянно. Будто несколько нитей сплелись в одну.

— Если это то, о чём я думаю, — тихо сказала Скади, — то это неудивительно. Некоторые линии… они очень старые и очень скрытные. Их трудно прочитать обычными методами. Нам нужно пойти к Казимиру.

Меня передёрнуло. Я непроизвольно отступила на шаг.

— К Казимиру? — переспросила я, и голос мой дрогнул. — Ты хочешь, чтобы он… выпил моей крови?

— Он чувствует кровь иначе, — пояснила Скади, и в её тоне не было ни капли утешения. — Он стар. Очень стар. И как никто другой разбирается в родословных, в оттенках крови, что течёт в жилах. Он сможет сказать точно.

— Мне не очень-то хочется, чтобы меня кусали, — сжавшись, пробормотала я, вспоминая его голодный, безумный взгляд в прихожей. — Особенно ему.

Скади презрительно хмыкнула.

— Не упрямься. Ну, подумаешь, он твою девственную шейку прокусит. От этого ещё никто не умирал. — Она сделала паузу и добавила с лёгкой усмешкой. — Хотя, может, и умирал. Но он в этом никогда не признавался.

— Так себе утешение, между прочим, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

Скади шагнула ко мне, и её лицо оказалось совсем близко. Я почуяла исходящий от неё запах хвои и мха.

— Я знаю, — сказала она уже серьёзно. — Но разве тебе самой не интересно узнать? Кто ты? Что в тебе такого особенного, что дом позвал именно тебя, что призрак следует за тобой, а Фенрир… — она запнулась, и что-то сложное мелькнуло в её глазах, — что Фенрир смотрит на тебя так, будто ты не просто очередная экономка?

Её слова попали в цель. Да, мне было интересно. Страшно, противно, но чертовски интересно. Вся моя жизнь до этого момента казалась серой, сломанной, неправильной. А здесь, в этом проклятом доме, среди монстров и призраков, я вдруг оказалась нужной. Важной. И часть меня отчаянно хотела понять — почему.

Я видела, как Скади изучает моё лицо, замечает мои колебания. Она протянула руку и неожиданно мягко сжала моё запястье.

— Обещаю, — тихо сказала она. — Я буду рядом. Не позволю ему лишнего. Но нам нужно это знать, Элинор.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. В носу защекотало от запаха пыли. Где-то далеко, на первом этаже, скрипнула половица. Дом жил своей тайной жизнью, и я теперь была частью этой жизни.

Я выдохнула, открыла глаза и посмотрела Скади прямо в лицо.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Идём к Казимиру. Надеюсь, я об этом не пожалею.

Скади кивнула, и в её глазах мелькнуло подобие уважения. Она отпустила мою руку и сделала шаг к соседнему коридору.

— Тогда пойдём, — сказала она. — Пока все спят, не будем терять времени.

Мы быстро дошли до комнаты Казимира. Я постучала в дверь — сначала осторожно, потом чуть громче. В ответ — лишь тихий, равнодушный шум ветра за окном в конце коридора.

— Может, его нет? — прошептала я, уже готовая предложить уйти. Сердце отчаянно стучало, словно пыталось вырваться из груди и сбежать обратно, в безопасную комнату к Фенриру.

— Тут он, — без тени сомнения сказала Скади. — Где же ему ещё быть? Днём спит, ночью бродит, а в промежутках валяется и ноет.

Она не стала стучать снова, а просто надавила плечом на массивную дубовую дверь. Та с глухим скрипом поддалась.

Комната оказалась такой же холодной, как и весь второй этаж, но здесь холод ощущался иначе — не пустой и сквозной, а густой, затхлый, будто воздух не двигался здесь годами. На огромной кровати с балдахином, застланной тёмным бархатным покрывалом, лежал Казимир.

Он не спал. Просто лежал на спине, уставившись в потолок. В одной руке он сжимал старинную золотую монетку, подбрасывал её вверх, и она, сверкнув в тусклом свете одинокого ночника, бесшумно падала обратно в его бледную, почти прозрачную ладонь. Глядя на него, трудно было поверить, что передо мной древнее, опасное существо. Он выглядел как измождённый юноша — тонкие черты лица, длинные ресницы, беспорядочно падающие на щёки светлые волосы. Лишь мертвенная бледность и какая-то застывшая, неживая грация выдавали в нём нечто иное. Обманчивая внешность, как говорится.

Казимир медленно перевёл на нас ленивый, незаинтересованный взгляд. Его глаза скользнули по Скади, и тонкие губы искривились в полуулыбке.

— Скади. Как всегда, никаких манер и воспитания, — произнёс он бархатным, насмешливым голосом. — Но чего я ждал от лесной девки, да? Врываешься без спроса, как медведь в берлогу.

Скади даже бровью не повела.

— Ты мог бы встать и открыть дверь. Или у тебя уже сил нет даже на это?

— И зачем? — Казимир снова подбросил монетку, поймал. — Мне совсем не интересно заниматься тем, что вы там придумали. Закройте, пожалуйста, дверь с той стороны. Дует.

Я увидела, как напряглись тонкие пальцы Скади. Она подошла к кровати.

— Вот так значит? Будешь отсиживаться тут в своей затхлой комнате, пока другие работают для нашего общего спасения?

— Совершенно верно, — невозмутимо ответил Казимир. — Ваше «спасение» меня как-то не воодушевляет. Я и так слишком долго заперт здесь благодаря вашей покойной благодетельнице. У меня нет ни малейшего желания участвовать в её незаконченных авантюрах.

— Ты ленивый упырь! — вырвалось у Скади, и её голос впервые за вечер дрогнул от настоящей, неконтролируемой злости.

Монета в пальцах Казимира замерла. Он медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Я не упырь, — произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово. — Сколько можно повторять? Я драуг. Или твой лесной мозг не в состоянии удержать разницу?

Мне стало не по себе от этой перепалки. Я вмешалась, пытаясь сбить накаляющееся напряжение:

— А в чём разница, собственно?

Казимир перевёл на меня свой взгляд. В нём не было прежней лени — только острое, изучающее внимание, от которого по спине побежали мурашки.

— Разница, моя милая, в том, что упырь — это просто голодный труп. А я… — он жестом, полным странной, усталой гордости, обвёл свою комнату, — я был воином. Конунгом. Моя сила была в славе, в ярости битвы, в верности моего рода. Я не нуждался в этой… — он скривился, — жидкости, чтобы существовать. Я не жертва этого дома. Я его пленник. Так же, как и ты.

— В смысле, пленник? — не поняла я. — Ты же можешь уйти.

Скади, всё ещё кипящая от злости, фыркнула.

— Драуги обычно привязаны к своим курганам и сокровищам, — сказала она с ядовитой вежливостью. — Но мать Фенрира, создавая ритуал, обманом вплела и его силу в общую сеть. Теперь он привязан к артефакту, что спрятан в стенах. Может отойти от дома километров на десять, не больше. И это… — она бросила на Казимира уничижительный взгляд, — вынуждает его питаться кровью, чтобы поддерживать иллюзию жизни. Жалкое зрелище.

Казимир впервые за весь разговор сел на кровати. Его движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая ярость.

— Не кровь, — поправил он сквозь зубы. — Жизненную силу. Ты, глупая девка, не представляешь, сколько её сконцентрировано в крови. Хотя мне и претит эта зависимость. В своём истинном облике я в этой… субстанции не нуждался.

Мысль промелькнула у меня быстрее, чем я успела её обдумать.