Он ласкал меня ещё несколько минут, пока я не начала терять связь с реальностью, а затем резким и ловким движением перевернул на живот. Я ахнула, уткнувшись лицом в одеяло. Он оказался позади. Его губы коснулись плеча, затем позвоночника, оставляя на коже горячие поцелуи. В то же время его палец — уверенный, настойчивый — нашёл меня внизу и без прелюдий вошёл внутрь.

Я вздрогнула, закусив губу. Он двигал пальцем медленно, глубоко, в такт поцелуям, которые теперь опускались к пояснице. Когда внутри появился второй палец, я уже не могла сдержаться — громко, без стыда застонала, вцепившись пальцами в простыню.

Его губы прикоснулись к моему уху, горячее дыхание обожгло кожу.

— Тебе хорошо? — прошептал он, и в его шёпоте звучало дикое, хищное удовольствие.

Я не могла выговорить ни слова, лишь судорожно кивнула, уткнувшись лицом в матрас.

Он низко рассмеялся, и его пальцы ускорились, стали увереннее, находя внутри такие точки, о которых я и не подозревала. Я тонула в ощущениях, уже на грани, уже чувствуя, как спазмы начинают собираться внизу живота. И в этот момент его шёпот снова достиг моего слуха:

— Элинор, я больше не могу сдерживаться. Но ты должна мне помочь.

— Как? — выдохнула я, едва связывая слова.

Он, не отвечая, поднял меня на четвереньки и подтянул к краю кровати. Я услышала, как он снимает штаны. Затем его тело прижалось к моей спине, и я почувствовала его — огромного, твёрдого, обжигающе горячего — у самого входа. Я сглотнула, закрыв глаза. Да, это было именно то «бедствие», которого я боялась и ждала одновременно.

— Расслабься, — прошептал он, обхватив мои бёдра руками. — Я не сделаю тебе больно.

Он вошёл. Не резко, но одним непрерывным, глубоким движением, заполнив меня до предела. Я вскрикнула — не от боли, а от неожиданности, от этой абсолютной, всепоглощающей полноты. Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, его пальцы впились в мои бёдра.

— Всё в порядке? — его голос был хриплым от напряжения.

— Да, — прошептала я. — Да…

Он начал двигаться. Сначала медленно, сдержанно, но с каждым толчком набирая силу и глубину. Он наклонился вперёд, прижимаясь грудью к моей спине, и его губы нашли моё ухо.

— Прости за нетерпение, — прошептал он, дыхание сбивалось в такт движениям. — Но я так долго сдерживался. А твой запах… он сводил меня с ума с самого начала.

В подтверждение своих слов он опустил лицо в мои волосы и глубоко, с наслаждением вдохнул. У меня тоже закружилась голова — от его слов, от близости, от этого дикого, первобытного танца.

Такого я не испытывала никогда. Быть во власти этого сдержанного, грубоватого мужчины, видеть, как он теряет контроль из-за меня, — это опьяняло. Все страхи, все мысли ушли. Остался только он: его тело внутри меня, его руки на коже, его губы, прижатые к виску.

Он отстранился, и теперь его толчки стали сильнее, отдаваясь гулким эхом по комнате. Одна рука обхватила меня за талию и притянула к себе, другая вцепилась в плечо, придерживая, не давая упасть вперёд.

— Можно мне не сдерживаться? — выдохнул он, и в голосе звучали и мольба, и предупреждение.

— Я хочу тебя любого, — задыхаясь, ответила я. — Не останавливайся.

И он отпустил последние тормоза. Его движения стали яростными, почти грубыми; каждый толчок заставлял меня кричать от невероятного наслаждения. Внутри разгорался пожар, по жилам растекался жидкий огонь. Я уже не сдерживала звуков, не думала ни о чём, кроме него.

Он прижал меня вплотную к себе, его язык касался шеи, будто пробуя на вкус. Рука с плеча медленно сместилась к горлу, сжимая его, указательный палец скользнул к губам, и я, повинуясь слепому инстинкту, взяла его в рот, начала посасывать.

Это стало последней каплей. Он издал низкий, прерывистый рык, и его движения стали хаотичными, окончательно потеряв ритм. Я почувствовала, как его зубы впились в шею — не сильно, но достаточно, чтобы ощутить острую, сладкую боль, — и мир взорвался в миллионе искр.

Оргазм накрыл меня с такой силой, что я на мгновение потеряла зрение. Всё тело выгнулось в судорогах наслаждения, внутри всё сжималось и разжималось в бешеном ритме. И где-то в этом хаосе я почувствовала, как Фенрир с последним глухим стоном напрягся в финальном спазме, а затем обмяк, прижимая меня к кровати всем своим весом.

Мы лежали так несколько минут — он, всё ещё внутри меня, тяжело дыша мне в шею, а я — совершенно разбитая, погружённая в море приятной истомы. Постепенно дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось. Он медленно выскользнул из меня, перевернулся на бок и увлёк меня за собой. Оказавшись в его объятиях, я почувствовала, как дрожат его руки — от напряжения, от наконец-то сброшенной тяжести самоконтроля.

Он первым нарушил тишину; его голос прозвучал хрипло, но с лёгкой, почти мальчишеской ухмылкой:

— Как хорошо, что ты позаботилась о еде заранее. Иначе мне пришлось бы тебя съесть.

Я слабо фыркнула, прижимаясь щекой к его груди.

— Ешь свои бутерброды. Боюсь, такое во второй раз подряд я вряд ли переживу. К твоим размерам ещё нужно привыкнуть.

Он рассмеялся и потянулся к подносу. Поставил его, между нами, на кровать, затем вернулся, обвивая меня здоровой рукой. Взял один бутерброд и сунул мне прямо в рот.

— Давай, ешь и ты. Не хочу, чтобы моя пара умерла с голоду.

Я откусила, наблюдая, как он сам проглатывает первый бутерброд за два укуса и уже тянется ко второму. В его объятиях, в тепле камина, с вкусом хлеба и мяса во рту меня охватило странное, глубокое чувство покоя. Словно всё, что было до этого — страх, побег, боль — отступило, оставив только эту комнату, этот огонь, этого мужчину.

Он закончил есть, быстро выпил чай и, вытерев руки о салфетку, снова обнял меня (я как раз доедала свой бутерброд), притянув так близко, что я почувствовала, как бьётся его сердце — медленно, мощно, словно барабан в глубине пещеры.

— Спи, — прошептал он, целуя меня в макушку и укутывая в одеяло нас обоих. — Я здесь.

Я закрыла глаза и утонула в его тепле, в его запахе, впервые за много-много лет почувствовав себя в полной безопасности.

Я проснулась одна в постели. Рядом было пусто, но одеяло на его стороне ещё хранило тепло и едва уловимый запах. В камине трещали свежие поленья — он подбросил их перед уходом. Я лежала неподвижно, пытаясь разделить реальность и сон. Воспоминания о ночи накатывали тёплыми, смущающими волнами, но следом за ними приползло и другое, леденящее осознание. Марк. Он был здесь. И, видимо, считал, что только смерть разлучит нас.

Я села, и ссадина на боку тут же напомнила о себе тупой, тянущей болью. Я потянулась к подушке Фенрира, но тут же резко одёрнула руку, будто обожглась. Нельзя было тонуть в этом. Не сейчас.

Под душем я стояла под почти кипятком, пока кожа не покраснела, но внутри оставалась холодная, липкая дрожь. Оделась в свои вещи, которые лежали аккуратно сложенными возле кровати, хотя ночью я отчётливо помнила, как они разлетелись в разные стороны. Я дотронулась до кулона на груди. Тёплый металл отозвался лёгким покалыванием. Защитит ли он меня от Марка? Вряд ли. Эта магия была связана с лесом, с существом, с этим местом. От обычного человеческого зла — жестокого, бытового, лишённого мистики — кулон был просто куском металла. Иначе почему Мартин до сих пор не пришёл и не уволок меня силой? Нет, он был хитер. Действовал чужими руками, исподтишка, как крыса. Я была в этом уверена.

Когда я вышла из комнаты, в прихожей бушевал спор. Голоса перекрывали друг друга — резкие, натянутые до предела.

Фенрир и Бьёрн, уже одетые для леса, с оружием за спинами и на поясах, стояли у двери, как две скалы. Перед ними, бледная от ярости, загораживая путь, металась Скади. Перхильда держалась в стороне, её лицо было бесстрастным, но пальцы теребили край шали. Она уже смирилась с их решением — это читалось в её позе.

— Нет! — голос Скади звенел, как надтреснутый лёд. — Ты не можешь со мной так поступить, Фенрир! Ты знаешь, чем это закончится! Неужели я для тебя совсем ничего не значу? Как ты можешь быть таким слепым? Таким жестоким?