Она удалилась на кухню, а я помогла Фенриру добраться до его комнаты. Дорога казалась бесконечной. Он шагал, преодолевая каждый шаг усилием воли, и я чувствовала, как его мускулы напряжены до предела под моей рукой.

В комнате было прохладно. Я помогла ему снять оставшуюся окровавленную одежду, стараясь не смотреть на жутковатую рану на плече, и уложила в постель. Теперь его трясло заметнее.

— Пойду на кухню, — сказала я, поправляя одеяло. — Принесу еды. Ты слаб, и тебя не было весь день.

Он удержал меня, ухватившись за край моего свитера.

— Не сейчас, — прошептал он. — Позже. Ляг рядом. Пожалуйста.

Я посмотрела на него — на этого сильного, грубоватого мужчину, который сейчас выглядел таким уязвимым. В его глазах читалась не физическая слабость, а потребность в близости, в подтверждении того, что он не один.

— Но пирог… — слабо попыталась я возразить.

— Пирог подождёт, — сказал он, и в его голосе прозвучала самая жалобная нота, на какую он только был способен. — Сейчас мне нужна твоя поддержка больше, чем еда.

Я сдалась. Скинула обувь и легла рядом с ним на край кровати, стараясь не задеть его раненое плечо. Он немедленно притянул меня к себе, обвил здоровой рукой и прижал к груди. Я прислушалась: его сердце билось часто и гулко. От него исходил жар, но кожа была прохладной.

— Фенрир, — тихо сказала я, уткнувшись носом в его грудь. — Ты точно уверен в своём решении? Убить его?

— Уверен, — ответил он без колебаний, и его рука сжала меня чуть сильнее.

— Это так опасно. Что, если ты… — я не смогла договорить. Слова «не вернёшься» застряли в горле, как кость.

Он ещё крепче прижал меня к себе, будто пытаясь вдавить в своё тело.

— Этого не случится. Я вернусь. А потом… мы будем вместе. Будем жить настоящей жизнью.

Я помолчала, слушая, как бьётся его сердце. Потом осторожно, почти шёпотом, спросила:

— Но… может, есть другой путь? То, о чём говорила Скади. Очистить его, а не убивать.

Он замолчал. Его дыхание стало ровным, но слишком контролируемым. Я почувствовала, как напряглись мышцы его спины под моей рукой.

— Даже если бы я передумал, — наконец сказал он глухо, — уже слишком поздно. Нас осталось слишком мало. Ритуал очищения… цена за его проведение будет непомерной. Боюсь, у нас просто не хватит сил его совершить, а он… он воспользуется моментом и убьёт нас всех.

— Но, может быть, — я подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — может быть, я как-то могу помочь? Ты говорил, во мне есть примесь. На четверть, может быть. Если нужна кровь… сила…

— Нет, — оборвал он меня резко, почти грубо. Его глаза вспыхнули синим огнём, в котором плескались боль и что-то похожее на страх. — Ты можешь помочь, только поддерживая защиту дома. Твоя кровь для другого не сгодится. В ней недостаточно силы.

Он солгал. Я поняла это сразу. Не по дрожи в голосе — его голос был твёрдым. А по тому, как он отвёл глаза. По тому, как его пальцы непроизвольно вцепились в простыню рядом с моим бедром. Он знал. Он знал, что путь есть, и знал, что моя кровь — сильная, нестабильная — могла бы стать ключом. И он отрицал это, потому что боялся. Боялся, что я закончу, как та девушка-экономка, что сгорела заживо, пытаясь стать катализатором. Боялся потерять меня так же, как потерял родителей.

Но я тоже боялась. Боялась потерять его. Не хотела, чтобы он принёс себя в жертву в этой яростной, одинокой вендетте. В моей жизни было столько тьмы. И этот мужчина, этот дом, этот странный, опасный мир — в нём, как ни парадоксально, я впервые почувствовала себя живой и нужной. Этот луч света на краю пропасти был таким хрупким. И я просто не могла позволить ему погаснуть.

Фенрир, словно почувствовав мои мысли, наклонился и мягко поцеловал меня в лоб. Его губы были сухими и горячими. Нежность, на которую у него ещё находились силы, растаяла во мне, смешавшись с горечью.

Я снова зарылась лицом в его грудь, вдыхая его запах, стараясь запомнить каждую деталь этого момента: тепло его тела под одеялом, шероховатость старых шрамов под моей ладонью, ритм его сердца. Я думала о камне на столе в гостиной, о молчаливом призраке в подвале, о словах «Найди. Уничтожь. Освободи». Думала о Скади и о нашей ночной встрече.

Пока я размышляла, дыхание Фенрира стало глубже, ровнее. Напряжение постепенно покинуло его тело. Он уснул, истощённый болью, ядом и битвой.

Я лежала рядом, прислушиваясь к его мерному дыханию, и смотрела в потолок, где танцевали тени от слабого огня в камине. Страх сжимал сердце ледяными пальцами, но под ним копошилось что-то новое — упрямое, твёрдое. Решение, которое медленно кристаллизовалось в темноте.

Он не хотел моей помощи? Не хотел рисковать мной? Что ж. Похоже, пришло время мне научиться рисковать самой.

Когда стрелка на маленьких часах, стоящих на тумбочке, почти коснулась двенадцати, я начала медленно, сантиметр за сантиметром, высвобождаться из объятий Фенрира. Его рука лежала на моём бедре — тяжёлая, горячая, почти прижимающая меня к матрасу. Я затаила дыхание, чувствуя, как под ладонью напрягаются его мышцы, будто даже во сне он пытается меня удержать. Его лицо в полумраке казалось менее суровым — губы слегка приоткрыты, веки подрагивают. Лихорадка, слава Пёрхильде и её зельям, наконец отпустила его. Я аккуратно приподняла его руку и положила её на подушку, почувствовав лёгкий укол вины. Он выглядел таким… беззащитным. Совсем не тем грозным оборотнем, что бросился на Крампуса.

Я постояла, глядя на него, потом тихо прокралась к своей одежде, разбросанной на полу. Каждый шорох казался мне оглушительным. Одеваясь, я ловила себя на мысли, что делаю что-то запретное, предательское. Всё же я уговорила его поесть перед сном, принесла остатки пирога и чай. Он съел, почти не открывая глаз, и снова потянул меня к себе, обвив здоровой рукой так крепко, словно боялся, что я испарюсь.

Перед уходом я поправила на нём одеяло, ладонью коснулась его лба — он был сухим и прохладным. Подбросила в камин пару толстых поленьев. Пламя жадно лизнуло кору, и на мгновение комната наполнилась оранжевым светом, высветив шрамы на его обнажённой груди и перевязанное плечо. Я задержала на нём взгляд, шепнула про себя: Прости. Не знаю, за что именно — за то, что ухожу тайком, или за то, что вообще ввязалась во всё это. Потом развернулась и вышла в коридор, мягко прикрыв дверь.

В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая только далёким скрипом половиц и завыванием ветра в печной трубе. Я остановилась, прислушиваясь. Не знаю, чего ждал Мартин, но на дом он не нападал. Да и зачем? Зачем лезть в логово, когда твой главный враг сам, раненый и яростный, лезет на рожон в твой лес? Мысли о Мартине вертелись в голове беспокойным роем. Он производил странное впечатление. При первой встрече в мастерской он не показался мне картонным злодеем — скорее, суровым, ответственным человеком, которому действительно небезразлична судьба своей деревни. Хотя что мешает главе кровавого культа быть ответственным? По-моему, это даже плюс в его работе. Чем методичнее зло, тем оно страшнее.

Вся эта история до сих пор не укладывалась у меня в голове. Как будто я попала в низкобюджетный ужастик с этническим фольклором, но декорации были слишком реальными, а боль — слишком острой. Информация обрушивалась на меня лавиной, и у меня не оставалось времени на сомнения — только на инстинктивное принятие. Но одно я понимала теперь наверняка: я не могу сидеть сложа руки. Как это ни парадоксально, «нечисть» под этой крышей оказалась куда человечнее некоторых людей. И один из них сейчас спал в своей комнате, готовясь снова броситься в бой, из которого мог не вернуться.

С этими мыслями я поднялась по широкой дубовой лестнице на второй этаж. Воздух здесь был холоднее, пахнул пылью и старой древесиной.

Скади ждала меня прямо у лестницы, прислонившись к стене. Она стояла неподвижно, но в темноте я различила, как нервно подрагивают её тонкие пальцы, сжимая и разжимая край одежды. Её лицо, освещённое тусклым светом из окон, было бледным и напряжённым.