— Это полынь. И чертополох, — он указал на другой, колючий элемент. — А это… — его пальцы коснулись нескольких маленьких бронзовых колокольчиков, которые в ответ издали тихий, чистый звон. — Говорят, их звук отгоняет нежелательных гостей.

— Прямо магическая сигнализация, — не удержалась я от лёгкой усмешки. — У вас тут люди суеверные?

— Я бы сказал, это больше традиция, чем суеверие, — ответил он, и в его глазах на мгновение мелькнула тёплая тень улыбки. — Вы разве празднуете иначе?

— Ну, в Деда Мороза я уже давно не верю, но Новый год люблю. Есть в этом празднике что-то тёплое, домашнее, сказочное. Даже если сказка уже не для тебя.

— Взрослым порой не хватает именно чувства сказки, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, затаённая горечь. — В нашей не самой простой жизни уже давно не осталось места волшебству.

— Лучше и не скажешь, — вздохнула я, невольно сжимая в руках колючий венок. — Я уже и забыла, когда испытывала что-то по-настоящему хорошее. Непридуманное.

Он бережно взял венок из моих рук, и его пальцы на мгновение коснулись моей ладони — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже снова побежали мурашки.

— Элинор, у вас обязательно всё наладится, — сказал он с такой уверенностью, будто мог видеть будущее. — В будущем, когда вы уедете отсюда.

Я не удержалась и посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть скрытый смысл.

— А вы меня уже выгоняете?

— Нет, — он отвел взгляд, снова уходя в себя. — Боюсь, вы сами не захотите остаться после праздников.

— С чего вы так решили?

— Ещё никто не оставался, — произнес он это, как приговор.

Между нами повисла тяжёлая, неловкая пауза. Он, словно желая её разрядить, аккуратно уложил венок обратно в сундук и достал оттуда несколько резных деревянных фигурок — маленьких бородатых человечков в остроконечных колпаках.

— А это ниссе и томте - домовые, — он протянул одну фигурку мне. Она была удивительно приятной и тёплой на ощупь, словно живой.

— У нас дома считается, что домовых нужно задабривать, — сказала я, поворачивая фигурку в руках. — Молоко им ставить или печенье. Чтобы в доме был порядок и удача.

— У нас тоже, — кивнул Фенрир. — Уважай духа, и он будет уважать тебя в ответ. Ведь обиженный дух — не лучший сосед. Может всякое устроить.

Я заглянула вглубь сундука, где в полумраке угадывались свёртки, связки трав и другие загадочные предметы.

— Какой интересный, однако, у вас фольклор. Богатый.

— Да, наши края этим славятся, — согласился он. — Лес старый, горы древние. Народные предания тут впитываются с молоком матери.

Дальше он стал показывать мне связки высушенных трав, неспешно объясняя их назначение: «Зверобой — от дурного глаза, а можжевельник — для очищения». Потом в его руках оказались небольшие коврики с вытканными руническими символами, чьи загадочные узоры, казалось, хранили тихую мощь. Последними он вынул толстые восковые свечи, искусно стилизованные под обрубки дерева, с вкраплениями хвои.

— А это что? — поинтересовалась я, любуясь причудливой работой.

— Йольские поленья традиционно сжигают в очаге. Ближе к празднику я принесу настоящее. А это свечи, оформленные в их стиле. Можете взять в свою комнату парочку. Они красиво горят и пахнут лесом.

— Спасибо, — искренне сказала я, принимая тяжёлые, душистые свечи.

Но в тот же миг, словно ледяная волна, на меня обрушились воспоминания. Тёмный лес. Мёртвое тело Жака. Голос Марка, преследующий меня… В горле встал ком, а пальцы сами сжали свечи так сильно, что податливый воск прогнулся под их нажимом.

Фенрир, заметив мою внезапную бледность, мгновенно поднялся и протянул руку. Ноги онемели от долгого сидения на корточках, и я уже почти бессильно опустилась на пыльный пол.

— Не сидите на холодном, — сказал он мягче, чем обычно. — Простудитесь, и тогда мне придётся прописывать вам постельный режим.

Эта простая, искренняя забота неожиданно растрогала меня до глубины души.

— Да, и некому будет следить за тем, что вы едите, — попыталась я пошутить, вкладывая свою ладонь в его сильную, тёплую руку.

Он легко поднял меня на ноги, и на несколько секунд его пальцы не разжались, продолжая сжимать мою руку. В этом молчаливом жесте снова угадывалось колебание.

— И я ещё не пробовал вашу знаменитую выпечку, о которой вы упоминали, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти застенчивая надежда.

Я почувствовала, как по щекам разливается тёплый румянец, и невольно улыбнулась.

— Обязательно испеку. С корицей и яблоками.

Он наконец отпустил мою руку и снова повернулся к сундуку, собрав разложенные украшения.

— Пойдёмте, помогу спустить всё это вниз, — сказал он, нагружая себя ящиком со свечами и венками. — А вы уж украшайте на своё усмотрение. Дому… ему пойдёт на пользу немного вашей теплоты.

И с этими словами, прозвучавшими почти как сокровенное признание, он двинулся обратно к люку, оставив меня стоять среди пыльных сокровищ с горящими щеками и свечами в руке, которые внезапно показались самым драгоценным подарком за долгие-долгие годы.

Фенрир принёс сундук на первый этаж и, не сказав ни слова, растворился в глубине дома, оставив меня наедине с грудой праздничных украшений.

Массивная входная дверь, вытесанная из тёмного, почти чёрного дуба, с коваными петлями и таким же молотом-стукалом, казалась идеальным местом для венка. Я подняла его — руки сразу ощутили упругую тяжесть еловых лап, колкость хвои и сладковатый смолистый запах, от которого защемило в груди. Пока я нащупывала пальцами старинный кованый крюк, в кончиках вдруг возникло лёгкое, едва уловимое покалывание, будто я дотронулась до слабого источника тока или до сведённой конечности. Я отдёрнула руку и несколько секунд с подозрением смотрела на венок. Показалось? Наверняка. Просто иголки колются, а нервы шалят. Сделав над собой усилие, я всё же водрузила его на место.

Я отошла, чтобы полюбоваться, и тут за спиной раздался голос, от которого я вздрогнула.

— Дорогая, ты повесила его чуть криво.

Я обернулась. Перхильда сидела в глубоком кресле у камина, укутавшись в узорчатую шаль. На коленях у неё лежала массивная книга в потрёпанном кожаном переплёте, выглядевшая настолько древней, что, казалось, рассыплется от неверного взгляда. Она не смотрела на меня, делая вид, что полностью поглощена чтением. Меня это покоробило и слегка разозлило.

Я отошла от двери, присмотрелась. Чёрт возьми, а ведь правда. Один край провисал на пару сантиметров ниже. Стиснув зубы, я вернулась и поправила венок, стараясь делать это максимально незаметно, будто не хотела признавать её правоту.

— Спасибо, — буркнула я в сторону кресла.

— Не за что, дорогая, — она перелистнула страницу с лёгким шелестом, всё ещё не глядя на меня.

Я продолжила украшать гостиную. Развесила связки сухих трав — воздух наполнился горьковатыми ароматами полыни и чего-то ещё, неуловимого. Расставила по углам и на полках резные деревянные фигурки, рунные коврики. Когда я ступила на один из них, подошва сапога ощутила лёгкую, едва заметную вибрацию, словно я встала на работающую стиральную машину. Я замерла, но ощущение тут же исчезло. Нервы. Однозначно, нервы.

Но работа меня затянула. Я старалась, чтобы всё выглядело красиво и по-настоящему празднично. Невольно вспоминалось детство, ожидание Нового года — самого волшебного дня, когда пахло мандаринами и хвоей, а в воздухе витало обещание чуда. Я всегда верила, что как встретишь год, так его и проведёшь. Поэтому каждый раз украшала дом, готовила вкусный ужин и надевала лучшее платье. Не знаю, хотела ли я встречать его здесь, в этом скрытом лесами доме, но мысль, что рядом будет Фенрир, а не мой муж... от этой мысли по телу разливалось странное, согревающее тепло.

Когда очередь дошла до ниссе и томте, я подошла к камину и расставила бородатых человечков в остроконечных колпаках на массивной дубовой полке. Перхильда оторвалась от книги и посмотрела на меня поверх очков, которые она надела для чтения.