— Да, — наконец сказала она. — Моё заклятье, наложенное на дом, основано именно на этом. Я не могла питать его своими силами или силами других здешних существ — мы все уже связаны узами ритуала и сами служим ему топливом. Но найти внешний источник… привлечь сюда потерянную душу, идущую на зов… это я могла.

— А вы… не знаете, какая именно кровь течёт во мне?

Перхильда протянула руку и мягко взяла мою ладонь. Её пальцы, прохладные и тонкие, коснулись линий на запястье, словно читая их.

— Не могу сказать так сразу, — призналась она. — В тебе всё… расплывчато. Непостоянное. Будто несколько нитей сплелись в одну. Возможно, Казимир смог бы ответить яснее. Он чувствует кровь иначе. Если, конечно, ты готова дать себя укусить.

Меня передёрнуло. Нет. Нет, я не была готова. Даже мысль об этом заставляла кожу покрываться мурашками.

Перхильда, видя мою реакцию, отпустила руку и улыбнулась.

— Не бойся. Это был всего лишь вариант. Пойдём, дитя мое, — она взяла меня под локоть и повела в сторону кухни. — Приготовим что-нибудь для наших мужчин. Они вернутся голодными, как волки. Как ты смотришь на то, чтобы испечь пирог? Яблочный, с корицей. Запах выпечки… он лучше любой магии прогоняет дурные мысли.

Мы вышли на кухню. Она зажгла свет, и жёлтый, уютный свет разлился по старой мебели и медным кастрюлям.

Перхильда деловито достала муку, масло, миску. Я молча принялась мыть яблоки, счищая с них кожуру длинными, ровными спиралями. Каждое движение, каждый звук — стук ножа о доску, шуршание муки, тихое потрескивание духовки — был молитвой. Моим маленьким, кухонным заклинанием. Вернитесь. Вернитесь живыми. Замешивая тесто, я вкладывала в него всю свою надежду, всю свою новую, хрупкую и безумную веру.

Тепло печи, сладкий запах яблок и корицы медленно начали отгонять холод из моей груди. Ненадолго. Но этого хватило, чтобы дышать. Чтобы ждать.

Кухня была островком тепла и уюта. Перхильда колдовала у плиты, где в кастрюле что-то булькало, распространяя аромат лука, трав и дичи. Я помогала ей, нарезая овощи, но мысли витали где-то далеко — возле леса, где сейчас находился Фенрир.

— Дорогая, ты режешь морковь так, будто хочешь ей за что-то отомстить, — мягко заметила Перхильда, заглянув в мою миску. — Всё в порядке?

Я вздрогнула и отложила нож.

— Да, просто… задумалась насчёт ужина. Мне кажется, картошки маловато. Может, спуститься в погреб?

Перхильда кивнула, помешивая варево.

— Спускайся. Там на нижней полке слева должны быть банки с соленьями. И картошка в сетках. Возьми ещё луковиц — они в ящике у лестницы.

Я вытерла руки о фартук, взяла пустую плетёную корзину и вышла в коридор. От кухни веяло теплом и запахом еды, но уже через пару шагов его сменила сырая прохлада старого дома. Я потянула дверь в погреб, и на меня пахнуло запахом земли, камня и чего-то затхлого.

Лестница вниз была крутой. Я подсветила спуск керосиновой лампой, которую взяла с собой. Спустившись, поставила корзину на земляной пол. Влажный холод сразу пробрался под одежду. Всё здесь оставалось почти в таком же состоянии, в каком я оставила это во время прошлой ревизии. И было очень тихо — только капли воды падали где-то в углу.

Я набрала картошки, нашла банки с огурцами и помидорами, положила пару луковиц. Корзина стала тяжёлой. Повернулась к лестнице — и сердце провалилось куда-то в пятки.

Она стояла на самом верху, преграждая выход.

Горничная. В том же тёмном платье. Светлые волосы скрывали лицо — вернее, то, что должно было быть лицом. Виднелось лишь бледное, размытое пятно.

Я замерла, пальцы впились в прутья корзины.

— Пожалуйста, — прошептала я, и голос прозвучал чужим, глухим в этой тишине. — Мне нужно выйти.

Она не шевельнулась. Не произнесла ни слова. Просто стояла, безликая, безглазая, но я чувствовала на себе её взгляд — тяжёлый, пристальный.

А потом она пошевелилась. Сделала шаг вниз. Движение было неестественным, сломанным — нога подогнулась странно, будто сустав работал не в ту сторону. Рука держалась за перила, но пальцы скрючились, словно когти. Она не скользила, как в прошлый раз, — она шла, но так, будто её тело забыло, как это делать. Каждый шаг отдавался тихим скрипом по старым доскам.

Я отступила назад, задела спиной стеллаж. Холодный металл полок впился в спину через свитер.

— Я знаю, ты не хочешь мне зла, — сказала я громче, пытаясь заглушить панику. — Пропусти меня, пожалуйста. Мне нужно наверх.

Она продолжала спускаться. С каждым шагом движения становились ещё более рваными, будто невидимые нити, управлявшие ею, запутались. По мере её приближения тьма вокруг сгущалась, а свет лампы колыхал, так и норовя потухнуть.

Я судорожно запустила руку под свитер и нащупала кулон. Металл был тёплым — странно тёплым в этом ледяном подвале.

Горничная спустилась на земляной пол и остановилась в двух шагах. Её размытое «лицо» повернулось к моей руке, сжимающей кулон. Медленно, почти механически, она подняла руку и потянулась к собственной шее. Из-под ворота платья она вытянула цепочку — на ней висел точно такой же кулон. Тот же знак, тот же металл, только чуть тусклее.

У меня перехватило дыхание.

— Ты… ты тоже носила это? Ты была как я? Экономкой?

Она молчала. Конечно, молчала. Но её рука медленно поднялась и указала пальцем наверх. Тот же жест, что и в коридоре, — направленный куда-то за стену, в никуда.

— Там ничего нет, — мой голос дрогнул. — Я проверяла. Там стена. Я не могу туда попасть.

Её рука сжалась в кулак. Она была недовольна. Потом обе её руки потянулись ко мне — бледные, почти прозрачные. Я отшатнулась, но не успела. Ледяные пальцы впились в мои плечи, и холод хлынул по жилам, как жидкий огонь, только наоборот. Меня затрясло, зубы застучали. Кулон на груди вдруг стал раскалённым — будто пытался противостоять этому морозу, и на коже оставались контрастные пятна: то ледяные, то обжигающие.

Она притянула меня к себе. Её объятия были крепкими, безжизненными, словно тиски изо льда. Я не могла пошевелиться, не могла крикнуть — голос замёрз где-то в горле. Потом её рука впилась мне в волосы, оттянула голову назад, заставив смотреть прямо в то размытое пятно, где должно было быть лицо.

И в голову вонзилось.

Мысль — чужая, навязчивая, оглушительная, как раскат грома во время летнего дождя. За ней поплыли обрывки — вспышка боли в груди, чувство падения в темноту, чьё-то лицо, искажённое отчаянием… Фенрир? Молодой, с ещё не изуродованными шрамами лицом. И три слова, отчеканенные у меня в голове, заполнившие всё сознание:

НАЙДИ. УНИЧТОЖЬ. ОСВОБОДИ.

Она отпустила меня. Я рухнула на колени, корзина с грохотом опрокинулась, банки покатились по земляному полу. Призрак отплыл назад, не оборачиваясь, и растворился в каменной стене, будто её и не существовало.

Я сидела, трясясь. Всё тело ломило, будто после тяжёлой болезни. Пальцы плохо слушались, онемев от холода. В ушах ещё гудело от того грома. «Найди. Уничтожь. Освободи». Что? Где? Зачем?

Я с трудом поднялась, опираясь на стеллаж. Ноги были ватными. Кое-как собрала рассыпанные банки, картошку, запихнула всё обратно в корзину. Подхватила лампу и начала подниматься по лестнице, цепляясь за перила — они были ледяными.

Как только я вышла из погреба в коридор — налетела на кого-то.

— Ай!

Корзина снова выпала у меня из рук, банка с солёными огурцами покатилась по полу с дурацким лязгом. Да сколько можно? Я едва удержалась на ногах.

Передо мной стояла Скади. Она смотрела на меня с высоты своего роста — сверху вниз. Рядом с ней я была коротышкой.

— Смотри, куда идёшь, — сказала она без эмоций. — Бежала, будто призрака увидела.

Я присела и начала собирать рассыпавшееся. Злость — внезапная, горячая — подкатила к горлу.

— Может, и увидела, — бросила я, не глядя на неё.

Скади не наклонилась помочь. Просто стояла, наблюдая, как я ползаю на карачках.