А что, если это ловушка? — тут же прошептал внутренний голос, продиктованный моим всегда настороженным инстинктом выживания. Слишком уж удобно — я остаюсь одна на пустынной дороге, и тут же раздаётся крик. Но с другой стороны… а если это правда? Я представила себя на его месте — брошенной, истекающей кровью в снежном плену, и этот образ перевесил все страхи.

Чёрт побери.

— Эй! — крикнула я изо всех сил, не сходя с места. — Вам помочь? Вы ранены?

В ответ донёсся новый крик — ещё более слабый, полный отчаяния. Мои сомнения рухнули. Я не могу просто так уехать.

— Я иду! Держитесь! — крикнула я, делая первый шаг с дороги в тёмный, почти чёрный провал между деревьями.

Снег окружил меня сразу — густой, непролазный, забираясь в сапоги и цепляясь за подол пальто. С каждым шагом я увязала всё глубже, будто лес не хотел меня отпускать. Воздух стал густым, ледяным и тяжёлым, словно я вошла в другое измерение, где не было места свету и теплу. Свет фар моей машины быстро растворился за спиной, поглощённый частоколом тёмных стволов.

— Помоги! — голос прозвучал слева, гораздо ближе.

Я свернула, продираясь сквозь низкие, цепкие ветки, которые царапали лицо и руки, словно живые существа, пытающиеся удержать меня. Хруст снега под ногами казался оглушительно громким в этой гробовой тишине.

— Я здесь! Кричите громче! — позвала я, останавливаясь, чтобы перевести дух.

В ответ — лишь звенящая, давящая тишина, нарушаемая свистом ветра в вершинах елей. Я замерла, прислушиваясь, но слышала только бешеный стук собственного сердца. И тогда голос раздался снова, но теперь уже справа, и в нём проскользнула новая, леденящая душу нота — уже не страдание, а скорее… насмешка.

— Элинор… Сюда…

У меня похолодели пальцы ног даже в сапогах. Откуда он знает моё имя? Никто в деревне не мог его назвать. Ледяная рука страха сжала горло.

— Кто вы? — крикнула я, и мой голос, слабый и дрожащий, бесследно поглотила лесная мгла.

— Иди сюда… Всё прощу… — прошептал лес, и этот шёпот, шершавый и влажный, на мгновение приобрёл жутко знакомые, ненавистные интонации. Интонации Марка.

По спине побежали ледяные мурашки. Этого не может быть. Это галлюцинация. У меня начинается приступ. Тот самый, про который он так любил говорить, оправдывая свои избиения: «Ты не в себе, дорогая, ты сама не знаешь, что творишь». Я схватилась за голову, пытаясь физически выдавить из себя этот навязчивый голос.

— Нет! — прошипела я, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Со мной всё в порядке! Я здорова! Ты не настоящий!

Голос рассмеялся — тихий, шелестящий, ползучий смешок, который раздавался сразу со всех сторон, будто сами деревья, земля и воздух издевались надо мной. Он играл со мной, как кошка с мышкой. Водил по кругу, то приближаясь, то отдаляясь, заманивая всё глубже в чащу. Я уже потеряла ориентацию. Кругом были лишь бесконечные, безликие стволы, давящая темень и этот ужасный, преследующий меня голос, который то становился голосом Марка, то превращался в незнакомый шёпот.

Я побежала, спотыкаясь и падая, поднималась и снова бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали меня по лицу, цеплялись за волосы, словно пытаясь удержать добычу. Дыхание стало хриплым и прерывистым, лёгкие горели огнём. Я плакала от страха и бессилия, понимая, что заблудилась по-настоящему и что этот лес никогда меня не отпустит.

— Хватит! — закричала я в отчаянии, падая на колени и зарываясь лицом в ледяной снег. — Отстань от меня! Пожалуйста!

Я заткнула уши ладонями, прижалась лбом к холодному насту, пытаясь заглушить его. Но голос пробивался сквозь кости, сквозь плоть, звучал прямо внутри черепа, становясь частью меня самой.

И тогда он раздался прямо над ухом. Дышащим, влажным шёпотом, от которого кровь буквально стыла в жилах. От него пахло могильным холодом и тлением.

— Беги.

Я рванула с места с последними силами, уже не думая, не видя, подчиняясь лишь животному инстинкту самосохранения. И, сделав несколько шагов, споткнулась о скрытый под снегом корень и рухнула вперёд, ударившись коленом о что-то твёрдое. Подняв голову, я застыла в немом, леденящем душу ужасе.

Прямо передо мной, в синеватом, призрачном свете сумерек, лежало тело. Мужчина. Его одежда была изодрана в клочья, а тело… тело было исполосовано глубокими, рваными ранами, будто по нему прошёлся гигантский зверь с когтями размером с кинжал. Следы были слишком большими для волка или медведя. Лицо было обезображено до неузнаваемости, но я догадалась — это Жак.

Воздух здесь был наполнен сладковато-медным запахом крови, смешанным с чем-то гнилостным, тошнотворным. Меня вырвало. Спазмы согнули пополам, и всё, что оставалось от моего позднего завтрака, вышло наружу, обжигая горло. Меня затрясло так, что я не могла пошевелиться. Я поползла прочь задом, не в силах оторвать взгляд от жуткого зрелища, натыкаясь на корни и камни. Слёзы текли по лицу сами собой, смешиваясь со снегом.

Выбравшись на относительно чистое место, я с трудом поднялась на ноги и, пошатываясь, побежала. Я не помнила дороги, просто мчалась на свет, который едва угадывался сквозь деревья — свет фар моей машины.

Я вывалилась на дорогу, почти падая, и тут же замерла в новом оцепенении.

Дерева на дороге не было.

Ничего. Ни ствола, ни веток. Только ровная, укатанная снежная полоса, уходящая в темноту, как будто я только что припарковалась здесь и ничего не происходило.

Это окончательно добило меня. Я рванула к машине, влетела в салон, захлопнула дверь и, дрожащими руками, повернула ключ зажигания. Двигатель заурчал. Я резко дала по газам, машину занесло, колеса забуксовали, прежде чем зацепиться за снег. Я вырулила обратно в сторону Штайндорфа и вжала педаль в пол.

В зеркало заднего вида я не смотрела. Боялась, что увижу там не только тёмный лес, но и что-то ещё.

Машина замерла у тротуара, и я, кажется, минут пять просто сидела, тупо уставившись в руль. В голове стояла оглушающая каша — обрывки мыслей о трупе, о преследующем голосе, о таинственно исчезнувшем дереве. Двигаться не хотелось совершенно. Но и оставаться в машине посреди темнеющей деревни, где по улицам шастают такие типы, как тот Ганс, казалось ещё худшей идеей.

С трудом заставив себя вылезти, я побрела к «Цум Гутен Туч». Свет в витрине уже погас, и старик как раз поворачивал ключ в замке.

— Подождите! — мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в наступившей вечерней тишине.

Он обернулся, и на его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженной жалостью. Он окинул меня взглядом — промокшая, дрожащая, с глазами, наверное, размером с блюдце.

— Дитя мое, что с вами? — он снова отпер дверь и жестом пригласил внутрь. — Заходите, быстро. Холодно же.

Я проскользнула в мастерскую, и меня окутало знакомое тепло, пахнущее кожей и воском. Безопасность. Относительная, но всё же. Я прислонилась к прилавку, не в силах устоять на ногах.

— Я... в лесу... — начала я сбивчиво. — Там человек... Мёртвый. Жак, кажется.

Я не стала говорить про голос, про Марка, про дерево-призрак. И уж тем более про то, что он звал меня по имени.

Старик, который во время примерки курток представился как Герман, внимательно выслушал, не перебивая. Его лицо стало серьёзным, но не шокированным — скорее, озабоченным и мрачным.

— Вы уверены, что он был мёртв? Может, это был охотник, который перебрал и уснул? — спросил он, но в его глазах читалось, что он и сам не верит в эту версию.

— Уверена, — прошептала я. — Он... он был весь изодран. Как будто... — я сглотнула, — как будто его разорвал какой-то огромный зверь.

Герман тяжело вздохнул и перекрестился, бормоча что-то себе под нос. Мне почудилось слово «Йоль».

— Сидите, — приказал он и ушёл в заднюю комнату, вернувшись с кружкой дымящегося чая. — Пейте. Я сейчас.

Он куда-то позвонил, говорил тихо и быстро. Минут через двадцать, а может, и больше — я не считала, время для меня потеряло смысл — в мастерскую вошёл мужчина лет сорока пяти, крепкий, с лицом, будто высеченным из гранита, и усталыми глазами. На нём была утеплённая куртка и шапка-ушанка.