— Что это? Мать твою, что за ёбаное волшебство?! — заорал он, выпустив Скади и пытаясь бороться. Но он был как муха в паутине — чем больше дёргался, тем сильнее опутывался.

Скади откатилась в сторону и встала на ноги. Даже взъерошенной она не была. Стояла прямо, с высоко поднятой головой, и смотрела на него с холодным, безразличным презрением.

— Ты зашёл не в тот лес, парень, — тихо сказала она, и её голос снова приобрёл странный, многослойный оттенок — шум ветра, скрип веток, шёпот листьев. — Я тебе не просто лесной дух,а хульдра. Я — хозяйка этого леса. Его душа. И ты пожалеешь, что поднял на меня руку.

Глаза Ганса округлились от чистого, животного ужаса.

— Отпустите! Я уйду! Я больше никогда!.. — его крик оборвался, когда корни потащили его к земле.

Вниз. К тёмной, промёрзшей земле, из которой они выползли. Снег вокруг него зашевелился, будто закипая. Земля поддалась, образовав тёмную, сырую яму. Ганс кричал, выл, умолял, бился в истерике. Но лес молчал. И тянул.

Я стояла, заворожённая и парализованная, глядя, как его тело, скрученное и обвитое чёрными корнями, медленно, сантиметр за сантиметром, погружается в землю. Снег осыпался за ним, хлопья падали на его искажённое лицо, на открытый в беззвучном крике рот. Потом он исчез. Совсем. Земля сомкнулась над ним, будто его и не было. Снег тут же затянул это место, сровняв его с остальной поверхностью. Лишь едва заметная вмятина да несколько оборванных травинок торчали наружу, словно памятник.

Тишина.

Ко мне вернулось ощущение тела — я дрожала. Мелкой, частой дрожью, от которой стучали зубы. В желудке стоял холодный ком.

Скади подошла ко мне. Она взяла меня за подбородок, заставила отвести взгляд от того страшного места и посмотреть на неё.

— Он больше не навредит никому, — сказала она просто.

— Ты… ты убила его, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.

— Лес взял своё. Он был частью зла, которое отравляло это место. Теперь он стал частью земли. Удобрением. — Она отпустила меня и наклонилась, чтобы подобрать свою куртку. Отряхнула снег. — Не думай об этом, Элинор. Не сейчас.

Я промолчала. Меня не тошнило, но внутри оставалась пустота. Да, он был мерзавцем. Да, он хотел нас обесчестить, возможно, убить. Но такое… к такому я не была готова; мне не хотелось причинять людям боль. Хотя я и сама оставила Марка наедине с призраком. Оставалось лишь надеяться, что он жив.

— Пойдём, — сказала Скади, уже надевая куртку и прерывая мои мысли. — Делать здесь больше нечего.

И она была права.

Мы уже почти бежали, когда тот вопль пронзил лес. Он был низким, грудным, и в нём не было ничего человеческого. Только звериная боль и ярость, смешанные в один леденящий душу вой. У меня внутри всё перевернулось. Скади остановилась рядом, её зелёные глаза расширились.

— Это он, — прошептала она с неожиданной для неё жалостью. — Они ранили его.

Мы переглянулись без слов и побежали на звук.

Лес будто сам вёл нас. Ветви елей отводились в стороны, открывая путь, снег под ногами утрамбовывался сам собой. Я не думала о том, куда мы бежим, — только о том, что там, впереди, происходит что-то необратимое. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Мы выскочили на опушку — ту самую, где Мартин и его люди проводили ритуалы — и оцепенели.

Картина была одновременно и ожидаемой, и чудовищной. Посреди поляны, освещённый призрачным светом луны, стоял Крампус. Но теперь из его груди, прямо в том месте, где должно быть сердце, торчали две стрелы с тёмными, тускло поблёскивающими наконечниками — из его жертвенного камня. Они вонзились глубоко, почти по самые оперения. Из ран сочилась густая чёрная жидкость, которая дымилась на снегу.

Неподалёку, припав на одно колено и перезаряжая арбалет, был Бьёрн. Его лицо исказила гримаса сосредоточенной ненависти. Он вскинул оружие, прицелился и выпустил третью стрелу.

Она вонзилась Крампусу в плечо. Чудовище взревело — на этот раз не от боли, а от безумного, всепоглощающего гнева. Оно развернулось к Бьёрну таким стремительным движением, что тот едва успел отпрыгнуть, но не до конца. Мощная, покрытая шерстью лапа с размаху ударила его по корпусу.

Раздался глухой, кошмарный звук — будто ломаются рёбра. Бьёрн взвыл — коротко, по-звериному — и отлетел в сугроб, оставив в снегу алую борозду. Он не встал.

— Нет! — вырвалось у меня.

Но на поле боя уже был Фенрир. Он возник из тени деревьев позади Крампуса, с ружьём наперевес. Два выстрела — глухие, отрывистые — разорвали тишину. Пули ударили чудовищу в спину, но лишь отшлёпали по толстой шкуре, не причинив видимого вреда. Крампус медленно повернулся, его горящие глаза сузились.

Фенрир швырнул ружьё в снег и выхватил кинжал — с лезвием из тёмного камня. Оно блеснуло в лунном свете холодным, смертельным блеском.

— Ну давай же! — зарычал он, и голос его звучал хрипло, почти как у зверя. — Только ты и я! Пора покончить с этим!

Крампус двинулся на него. Его когти, длинные и чёрные, как ледяные сосульки, протянулись к Фенриру. Тот отпрыгнул в сторону с нечеловеческой ловкостью, кинжал взметнулся в воздухе, оставляя в лапе чудовища глубокий, дымящийся разрез. Крампус взревел снова, но теперь в его рыке слышалась не только ярость, но и… боль? Да, каменное лезвие жгло его плоть.

— Прекрати! — крикнула Скади и, не раздумывая, бросилась вперёд к ним, её лицо было бледным от ужаса. — Так нельзя! Остановись!

Я побежала за ней, попыталась схватить её за руку, но она вырвалась. Её глаза были полны отчаяния.

Фенрир на секунду отвлёкся — взглянул на неё. И этой секунды хватило. Лапа Крампуса рванулась вперёд, когти скользнули по груди Фенрира, разорвали ткань куртки, кожу… и почти достали до горла. Он успел перехватить её обеими руками, остановив смертельный удар в сантиметре от шеи. Но кинжал выпал из его пальцев и утонул в снегу с мягким шуршанием.

Он оттолкнул лапу и откатился в сторону, тяжело дыша. На его груди уже расплывалось тёмное пятно.

И тут с другой стороны опушки появились они. Мартин. И с ним двое охотников — те, что выжили после схватки с Перхильдой. Они были измазаны грязью и кровью, но в руках у них были ружья. И глаза — более чем решительные.

Мартин поднял руку, указывая на Фенрира.

— В волка! Стреляйте, пока не превратился!

Охотники вскинули ружья. Фенрир мельком взглянул на них, на меня, на кинжал, потерянный в снегу. У него не оставалось выхода.

Он начал меняться.

Это было не так, как в кино — плавно и красиво. Это было больно. Я слышала, как хрустят кости, как рвётся ткань куртки. Его тело содрогалось, лицо искажалось гримасой боли. И в тот миг, когда охотники выстрелили, он уже был не совсем человеком.

Одна пуля задела его в бок. Он взвыл — но теперь это был настоящий волчий вой, полный боли и гнева. Серебро. Они стреляли серебряными пулями.

Фенрир — теперь уже огромный, серебристо-серый волк — развернулся и бросился на охотников. Первого он сбил с ног ещё до того, как тот успел перезарядиться. Второй выстрелил почти в упор, но волк увернулся, и пуля лишь опалила ему шерсть на боку.

Мартин отступил, лицо его побелело. Он что-то кричал, но его слова тонули в рёве, в рыке, в хрусте костей.

А Крампус… он повернулся к нам. Его глаза, пылавшие жёлтым огнём, уставились на Скади и на меня. Он двинулся в нашу сторону.

Скади вырвалась из оцепенения. Она вышла вперёд, подняла руки — не в защите, а словно в приветствии. И заговорила на незнакомом мне языке, древнем и певучем. Это были не слова, а скорее звуки — шум ветра в ветвях, журчание ручья, шелест первой травы под снегом.

Крампус замедлил шаг. Его голова склонилась набок, будто он прислушивался. Пламя в его глазах дрогнуло.

Скади увидела это — и потеряла осторожность. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Её голос стал громче, настойчивее, он звучал теперь как заклинание, как молитва. И лес вокруг откликался: ветви тянулись к поляне, корни шевелились под снегом, даже воздух звенел, наполняясь силой.