— Допустим, найдём раньше. Но какой у тебя план? — Я развела руками. — Ты говорила, что хочешь очистить его.

— Я помогу ему вспомнить.

— Но он же не будет просто тебя слушать, Скади! Он одержим ненавистью! Он хочет всех нас растерзать!

Она смотрела на меня, не мигая, и вдруг в её взгляде промелькнуло что-то неуловимое — древнее и глубокое, как корни окружающих нас деревьев.

— Он когда-то знал голоса деревьев, — тихо сказала она. — Слушал шум ручьёв. Отвечал на зов ветра. Я была молода тогда… очень молода. Но помню. — Она отвернулась, проводя ладонью по шершавой коре сосны. — Если я смогу достучаться до той части его, что ещё осталась… до того, чем он был до этой истории с жертвами, до проклятия… может, удастся разбудить не злость, а память.

— А если нет? — спросила я, не слишком веря в этот план.

Скади сжала кулаки. Её тонкие пальцы побелели.

— Тогда мы потеряем всё. И лес, и твоего волка, и… всех нас.

Мы стояли молча несколько секунд, и в этой тишине был слышен только наш неровный пульс и далёкий вой стихии.

— Есть идеи, как его удержать? — наконец спросила я. — Пока ты будешь… достукиваться.

Скади безнадёжно мотнула головой.

— Пока никаких. Но… — она сделала паузу, и на её губах дрогнуло подобие улыбки. — Будем импровизировать?

Я не сдержала короткого, нервного смешка. Звук получился хриплым, скомканным.

— Отличный план. Просто блестящий.

В этот момент раздался хруст — чёткий, сухой, непохожий на звук падающей ветки. Мы обернулись одновременно.

Из-за густых зарослей молодых елей вышел Ганс. Он шёл медленно, уверенно, не спуская с нас своих свиных, похотливых глаз. В руках он держал ружьё, ствол которого был направлен прямо на нас. На его лице расплылась мерзкая, самодовольная ухмылка.

— Ну что, сучки, попались? — просипел он, останавливаясь в паре метров. — Думали, скроетесь тут в лесу? А я-то вас сразу приметил!

Мы попятились назад. Я инстинктивно шагнула вперёд, прикрывая собой Скади. Голова гудела, но сквозь шум в ушах я снова уловила тот самый шёпот — тихий, многоголосый, будто доносящийся из-под земли. Он звучал настойчивее, тревожнее. Кулон на моей шее, что дала мне Перхильда, внезапно словно раскалился. В присутствии Мартина и других он лишь слегка теплел — словно предупреждал. Сейчас же он горел, будто пытаясь сказать: «Этот человек хочет тебе зла. Сейчас. Здесь».

Защитит ли магия дома здесь, в лесу? Сработает ли она против Ганса? Против Марка она не сработала… Но Марк был… другим. Чужим для этих мест. Ганс же был частью этого мира. Его зло было здешним, укоренённым, как болезнь.

— Без лишних движений, дамы, — протянул Ганс, пошевелив стволом. — Иначе всажу пулю вам в лицо. А я бы не хотел портить такие личики.

Он говорил это, видя, что мы продолжаем пятиться. Я вглядывалась в его лицо — капюшон был откинут, и я видела всё: мелкие, близко посаженные глаза, прыщавую кожу, кривую усмешку. Лицо насильника. В нём не было даже намёка на сомнение или жалость — только тупое, животное желание и злорадство.

— Сейчас мы с вами немного позабавимся, — продолжал он, облизывая обветренные губы. — Ты, — он ткнул стволом в мою сторону, — будешь делать то, что я скажу. Если не хочешь, чтобы твоя подружка пострадала.

У меня пересохло во рту. Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть слово.

— Чего ты хочешь?

— А чего может хотеть мужчина? — Он ухмыльнулся ещё шире, и его взгляд скользнул по мне сверху вниз, задерживаясь на груди и бёдрах, видных из-под расстёгнутой куртки. — Чтобы его немного приласкала такая красивая барышня, как ты.

— И что… потом ты нас отпустишь? — спросила я, уже зная ответ.

Он мерзко рассмеялся, и смех его был похож на лай больной собаки.

— Это от вас зависит. Если будете ласковыми и послушными, как присуще женщине, то, может, и пощажу. Девок таких видных — грех губить.

На меня накатила волна гнева — горячая, слепая. Но она тут же схлынула, как только Ганс увереннее перехватил ружьё, прицелившись прямо мне в грудь. Палец лежал на спусковом крючке.

— Ну, я жду, — сказал он, и в его голосе прозвучало нетерпение.

— Я бы сделала это вместо неё.

Мы оба вздрогнули. Скади вышла из-за моей спины, сделав маленький, плавный шаг вперёд. Её голос звучал тихо, но чётко.

Ганс недоверчиво покосился на неё.

— Ты, нечесть, зубы мне не заговаривай. Я тебе не доверяю.

— Я всего лишь хочу выжить, — сказала Скади, и её голос вдруг стал другим — мягче, ниже, с мёдовым оттенком. Она сбросила с плеч грубую куртку, и та упала в снег. Под ней было её обычное платье — простое, но красиво облегающее фигуру. Оно, хоть и не было откровенным, подчёркивало каждую линию её тела — тонкую талию, округлость бёдер, грудь. То, чего у меня, тощей и угловатой, никогда не было и в помине. — Хочу, чтобы ты отпустил меня обратно в лес.

Ганс облизнулся. Его глаза забегали по её фигуре, и в них вспыхнул огонёк.

— С чего это я должен это делать? Мартин хотел избавиться от тебя.

— С того, что я буду очень, очень благодарна, — протянула Скади, сделав ещё шаг. Воздух вокруг неё будто заколыхался, запахло цветами — не зимними, а весенними, тёплыми. Это было обманчиво, нереально, но Ганс, похоже, чувствовал то же. Его дыхание участилось. — И уйду далеко-далеко, где Мартин не сможет меня найти. Мы все теперь свободны, мне нет нужды тут оставаться.

Ганс задумался. В его тупом, жестоком лице шла борьба — желание против осторожности. Он не доверял ей, это было ясно. Но похоть уже брала верх — это было видно по тому, как выпирало его достоинство из штанов.

— Ладно, — выдохнул он наконец. — Но без лишних движений. Я буду держать твою подругу на мушке. Если ты хоть что-то сделаешь не так — выстрелю.

Скади сладко улыбнулась. Она подошла ещё ближе, и её покорный, опущенный взгляд, казалось, окончательно убедил Ганса.

— На колени, — скомандовал он, и голос его дрогнул от возбуждения.

— Ты отпустишь же меня? — спросила она, притворно робко.

— Смотря как сосать будешь. На колени, не люблю повторять!

Скади медленно опустилась на колени в снег перед ним. Её длинное платье расползлось вокруг, как тёмный цветок. Ганс перевёл ружьё на меня, но его взгляд уже прилип к ней. Он пялился на её грудь, губы, длинные ресницы, бегая глазами, между нами, но всё реже глядя в мою сторону.

Когда она потянулась к нему и мягко, почти нежно, провела ладонью по его брюкам в районе паха, из его груди вырвался сдавленный, удовлетворённый стон.

— Будь аккуратна и нежна с ним, женщина, — прохрипел он, уже забыв о всякой осторожности.

Её пальцы потянулись к пряжке ремня, к пуговице на штанах. Ганс задышал чаще, его лицо раскраснелось. Он совсем перестал смотреть на меня, полностью поглощённый происходящим прямо перед ним.

Но тут я заметила то, чего не видел Ганс.

Из-под подола платья Скади, медленно, словно змея, выскользнул хвост — длинный, покрытый густой шерстью, с пушистым кончиком. Он бесшумно скользил по снегу, оставляя едва заметный след. Ганс ничего не замечал. Он видел теперь только Скади, её руки, её губы.

В тот миг, когда она освободила его вздыбившуюся плоть, её хвост рванулся вперёд с невероятной, пружинистой силой. Он обвился вокруг ствола ружья, сжимая его, как удав. Ганс вскрикнул от неожиданности и боли — хватка была железной. Он попытался дёрнуться, но было поздно. Скади дёрнула ружьё на себя, вырвала его из его рук и швырнула в сторону. Оружие улетело в сугроб и исчезло в белой мгле.

— Ах, ты сука! — взревел Ганс и набросился на неё.

Он повалил её на спину, вцепился в волосы, прижал к снегу. Его лицо, искажённое гневом и обманутым ожиданием, было прямо над её.

— Я тебя, тварь лесная…

Я бросилась вперёд, чтобы помочь, но замерла на полшага. Меня опередил лес.

Корни — толстые, узловатые, чёрные, как смоль, — выползли из-под снега вокруг них. Они потянулись к Гансу неспешно, но неотвратимо, будто живые щупальца. Первый обвил его лодыжку. Ганс вскрикнул, попытался дёрнуть ногой, но корень лишь туже затянулся. Второй опутал запястье, третий — вторую ногу.