Фенрир медленно повернулся к ней. Его движения были сдержанными, но по напряжённым мышцам на шее и спине было видно, как он едва сдерживается.

— Эгоизм? — переспросил он тихо, опасно тихо. — Хочешь сказать, что ты сейчас совсем не думаешь о себе? Только о бедном лесе и несчастном духе?

— Я придерживаюсь разума! — выкрикнула Скади. — А не слепой жажды мести!

Фенрир ударил ладонью по столу. Удар был негромким, но таким резким, что все вздрогнули. На миг в кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в плите.

— Хватит, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме усталой решимости. — Ты привыкла, что всё вертится вокруг тебя, что мужчины прыгают по твоей указке. Сейчас этого не будет. Прими уже это.

Скади застыла. Казалось, он ударил не ладонью по столу, а прямо по лицу. Её надменность на мгновение рассыпалась, обнажив что-то молодое, ранимое и отчаянно испуганное. Она оттолкнулась от стола, вцепившись пальцами в дерево так, что побелели костяшки.

— Ты идиот, — прошептала она, и в голосе её послышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Самый настоящий, безнадёжный идиот.

Она развернулась и почти выбежала из кухни. Её быстрые, лёгкие шаги зазвучали по коридору, а потом вдалеке хлопнула дверь. Наступила тяжёлая, гнетущая тишина.

Мне стало её жалко. Узнав её чуть лучше за эти дни, я понимала: её эгоизм — не просто каприз или желание вертеть всеми. Им двигал страх — за лес, который был её домом, за себя, за то, что останется после. И, возможно, даже за Фенрира, хотя она никогда бы в этом не призналась.

Бьёрн ничего не сказал. Он сидел, уставившись в пустую тарелку, и его лицо было каменным. Только рука, всё ещё лежавшая на столе, медленно разжалась, обнажив вмятину в дереве — немой свидетель его боли. Он смотрел туда, где только что была Скади, и в его бледно-серых глазах плескалась целая буря чувств — обида, горечь и та самая старая, неизбывная привязанность, которую он так и не смог выкорчевать.

Перхильда тяжело выдохнула, проведя ладонью по лицу.

— Что ж, — сказала она тихо. — Я, пожалуй, пойду. Мне нужно проверить свои запасы.

Она посмотрела на Бьёрна, который, казалось, ничего не слышал, потом на меня — и в её взгляде читалось явное желание оставить нас наедине с Фенриром. Но Бьёрн, видимо, не уловил намёка. Он продолжал сидеть, погружённый в свои мысли.

Перхильда громко, выразительно кашлянула, будто прочищая горло.

— Бьёрн, — властно сказала она. — Поможешь мне кое-что донести? Сил-то, должно быть, прибавилось после такой трапезы.

Бьёрн вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Он медленно поднял на неё глаза, потом кивнул и встал. Его движения были тяжёлыми, будто он внезапно постарел на десять лет.

— Ну да, я это… тоже, наверное, пошёл, — пробормотал он, избегая смотреть на меня и Фенрира. — Кинжал я оставляю тебе, Фенрир. И… Элинор, спасибо за еду. Было вкусно.

Он взял со стола свою тарелку и кружку, отнёс их к раковине, а потом последовал за Перхильдой, которая уже ждала его у двери. На пороге она обернулась, на мгновение встретилась со мной взглядом и едва заметно кивнула. Её взгляд говорил: «Поговори с ним. Ему это нужно».

Потом они вышли, и дверь мягко прикрылась. В кухне остались только мы с Фенриром, тишина и тяжёлый запах готовой еды, который вдруг стал казаться чужим, неуместным.

Фенрир стоял у стола, всё так же опираясь на него руками. Его спина была напряжена, плечи подняты. Видно было, как он сдерживается, как каждая мышца в его теле скована внутренней борьбой. Он склонил голову, разглядывая узоры на столешнице — сколы, царапины, следы от ножей и времени.

Я подошла к нему сзади и обняла за торс, прижавшись щекой к его спине. Он вздрогнул, но не оттолкнул.

— Ты тоже считаешь, что я неправ? — спросил он тихо, не оборачиваясь.

Я закрыла глаза, чувствуя под щекой биение его сердца — учащённое, тревожное.

— Я считаю, что ты думаешь, будто ты прав, — ответила я так же тихо.

У него вырвался короткий, нервный смешок, больше похожий на стон.

— Это не ответ.

— Это и не был вопрос, — сказала я, слегка ослабляя объятия. — Когда ты принял решение, мой ответ уже ничего не изменит. Ты бы всё равно пошёл.

Он оттолкнулся от стола и развернулся ко мне. Я отпустила его и отступила на шаг, давая ему пространство. Его лицо было усталым, но глаза горели.

— Ты ведь понимаешь, что я делаю это не только для других? — сказал он, и в его голосе прозвучала тщательно скрываемая неуверенность. — Но и для тебя. Я хочу, чтобы утро после Йоля наступило для нас. Чтобы этот дом наконец успокоился. Чтобы ты… осталась. Чтобы мы могли просто жить, не оглядываясь на лес и на прошлое.

Моё сердце сжалось. Это было так на него непохоже — такое признание, такая попытка объясниться. И от этого становилось только больнее.

— Ты делаешь это только для себя, Фенрир, — сказала я мягко, но твёрдо. — Не перекладывай ответственность на других. Ты хочешь отомстить за родителей. Покончить с кошмаром, который преследует тебя с детства. И я тебя понимаю. Но не прикрывайся мной. Это нечестно.

Он грустно улыбнулся, и в этой улыбке было столько горечи, что мне захотелось снова обнять его.

— Ты права, — прошептал он. — Прости. Но я не знаю, что ещё сделать. Я не вижу другого выхода.

— Может, послушать других? — осторожно предложила я. — Выслушать их доводы, а не просто отмахиваться?

Он взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло подозрение.

— Тебя уже надоумила Скади? Когда вы успели?

— Нет, — покачала я головой, чувствуя, как по спине пробегает холодок вины. — Я просто считаю, что если есть способ менее опасный, чем пытаться убить могущественного духа, то…

— Хватит, — резко оборвал он, и голос его стал жёстким. — Ты не знаешь, о чём сейчас говоришь. Мы уже пытались.

— Но возможно… — начала я, но он не дал мне договорить.

Он резко, почти грубо дёрнул меня за руку и притянул к себе. Потом подхватил за бёдра и посадил на край стола. Сам встал между моих ног, так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах кожи. Он положил руки мне на плечи, заставляя смотреть прямо в лицо.

— Элинор, — сказал он, и голос его вдруг стал срываться, звуча почти умоляюще. — Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Не упрямься. Не спорь. Просто… утешь меня хоть на минуту. Давай забудем обо всём. Хоть на минуту.

Он прижался ко мне, обхватив руками мою талию, и положил голову мне на грудь. Я почувствовала, как его тёплое дыхание проникает сквозь ткань свитера, как он прислушивается к стуку моего сердца. Его волосы, тёмные и немного колючие, щекотали мне подбородок.

Я положила руки ему на голову, медленно поглаживая её. Всего пару минут назад он был таким твёрдым, непоколебимым, почти каменным. А сейчас стал уязвимым, почти беспомощным — но только рядом со мной. От этого в груди разливалось странное, согревающее чувство — смесь нежности, ответственности и какой-то гордости. Ещё ни один мужчина в моей жизни не был со мной таким — не слабым, нет, а позволяющим себе быть уязвимым. И это не умаляло его мужественности. Наоборот, делало его настоящим, живым человеком — таким же, как я.

Он оторвался от моей груди и посмотрел мне в глаза. В его синих глазах бушевала буря — боль, страх, надежда, отчаяние. Он не сказал ни слова, просто потянулся губами ко мне.

Мы слились в поцелуе.

Он был не похож на страстные, почти грубые поцелуи позапрошлой ночи. В нём была нежность — горькая, отчаянная, словно мы пытались впитать друг друга, запастись чувствами на вечность. В нём таилась вся наша недосказанность, все невысказанные слова. И в нём теплилась надежда — хрупкая, едва живая, но всё же надежда на светлое будущее, которое, возможно, ждало нас где-то за гранью ночи.

Я вцепилась пальцами в его волосы, боясь отпустить. Боялась, что стоит разжать пальцы — и он исчезнет, как всё хорошее в моей жизни. Он, казалось, думал о том же: его руки сжимали меня так отчаянно, будто я была его единственным якорем в бушующем море.