— Думаю, это ещё слабо сказано, — пробормотала я.

Бьёрн хмыкнул, взял другой инструмент — с медным наконечником. Он упёр его в край камня и начал не бить, а давить, с титаническим усилием вгоняя наконечник в поверхность. Под давлением на камне проступали углубления, складываясь в знак.

— Не кисни, — сказал он, тяжело дыша от усилия. — Я тоже, знаешь, был не в восторге, когда моя семья посвятила меня во все тонкости нашего... ремесла.

— Но тебе хотя бы сказали, — возразила я, глядя, как его огромные руки работают с пугающей точностью. — Ты не жил в неведении всю жизнь, не понимая, что с тобой происходит.

— Мне тоже можно сказать не сказали, — проскрипел он, и в его голосе прозвучала старая, застарелая горечь. — Точнее, я знал своё предназначение. Что я охотник на нечесть. Как и вся моя семья. И поверь мне, я выполнял своё дело без сучка, без задоринки. Пока... пока не узнал о себе правду.

Я вспомнила слова Фенрира о крови тролля.

— И что ты узнал?

Бьёрн на секунду остановился, посмотрел на меня. В его глазах плескалась целая буря — ярость, обида, циничная усмешка.

— Что я тоже блядская нечесть! — выдохнул он, и слово прозвучало как плевок. — Ты представляешь, какое лицемерие? Я охотился на нечесть, имея в крови, как и вся моя гребанная семья, кровь тролля! И мне насрать, что моя прапрабабка была против, что её похитили! Они не убили выродка, который у неё родился, и позволили ему продолжить род! И всё это время мы, чистые такие, праведные охотники, презирали тех, на кого охотились, считая себя выше!

— Бьёрн, это был ребёнок, — тихо сказала я. — Нельзя же было так поступать...

— Тогда зачем было продолжать заниматься этим? — он перебил меня, и его голос стал глухим, опасным. — Наше ремесло, Элинор, было грязным. Мы не чурались всякого. И порой были очень, очень жестоки. Я не горжусь тем, что делал. Особенно после того, как встретил Скади и других... да, они все меня бесят. Особенно Казимир — он та ещё тварь, и я бы без раздумий убил его при других обстоятельствах. Но, оглядываясь назад... я понимаю, что поступал неправильно. Даже нечесть нельзя всю под одну гребёнку мести. Среди них есть... неплохие ребята.

Он говорил это больше себе, чем мне, снова погружаясь в работу. Знак на камне становился чётче — острый, угловатый символ, напоминающий шип или наконечник молота. Я не могла разобрать.

Бьёрн, проследив за моим взглядом, прочистил горло.

— Это руна. Туризаз. Третья в старшем футарке. Вместе с заключённой в камне кровавой силой она наделит кинжал мощной, хоть и трудноуправляемой силой.

— Это опасно? — спросила я.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Некоторые считают эту руну опасной из-за её хаотичной энергии. Она может как защищать, так и разрушать. Но для нашей цели... она идеальна. Защитит того, кто будет её держать, от тёмной силы самого камня и направит эту силу в нужный момент прямиком в сердце Крампуса.

— Звучит всё равно опасно. Мне это не нравится.

— А думаешь, мне это нравится, барышня? — он бросил на меня искоса тяжёлый взгляд. — Я тут кузнецом не нанимался. В душе я самогонщик, если уж говорить о призваниях. Люблю тишину, покой и хороший, крепкий напиток. А не колдовать с проклятыми камнями.

Я невольно улыбнулась. Его грубоватый цинизм действовал на меня лучше любого успокоительного.

— Бьёрн, — сказала я после паузы. — Как у тебя получается сохранять такой... оптимистичный настрой? Даже сейчас?

Он задумчиво почесал щетинистую щёку, оставив на ней тёмную полосу от каменной пыли.

— Не знаю. Уродился таким. Мать мне всегда говорила, что мои хиханьки-хаханьки до добра не доведут. Судя по тому, что я здесь, видимо, она была права. — Он помолчал, потом добавил тише: — А может, когда столько всего повидаешь... понимаешь, что хмуриться — бесполезное занятие. Проще посмеяться. Всё равно конец у всех один. Главное — как дойдёшь.

— Ты очень строг к себе, — сказала я. — Ты хороший человек.

Бьёрн фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое.

— Я гребанный недочеловек, недотролль. И мне нет места ни среди нечести, ни среди людей. Возможно, сдохнуть в бою — не самый плохой конец. — Он произнёс это так же тихо, больше себе, но, увидев, как изменилось моё лицо, поспешно добавил: — Не слушай старину Бьёрна, заболтался. Твой-то волчара точно выкарабкается. Он молод, горяч, и с этим, — он потыкал пальцем в почти готовый клинок, — он точно задаст перцу любому Крампусу.

Он подбросил в руке каменную заготовку, оценивая вес и баланс, и с удовлетворением крякнул. Потом взял кусок тёмного дерева и начал прилаживать его, формируя основу для рукоятки.

— Тебя парит то, что ты не совсем человек, как я? — спросил он вдруг, не глядя на меня. — Хочешь узнать, кто ты, откуда ноги растут?

Я вздохнула, обхватив колени руками.

— В какой-то степени... да. Это же естественно.

Глаза Бьёрна смягчились. Он отложил заготовку и повернулся ко мне, облокотившись о верстак.

— Элинор, слушай старика. Не надо. Не углубляйся в это. Не копай. Это не принесёт тебе счастья. Как не принесло его мне. — Он помолчал, выбирая слова. — Но, если уж узнаешь... что бы там ни было в твоём прошлом, оно тебя не определяет. Понимаешь? Кровь — всего лишь кровь. Не более. Я вот бросил стезю моей семьи. Переехал сюда, в эту дыру, ещё до всей этой истории с Крампусом. Потому что устал. Потому что захотел по-другому. Ты тоже можешь найти свой путь. Свою дорогу.

— Но что это за путь? — прошептала я. — Куда он меня приведёт?

Он покачал головой; в его улыбке была грусть и мудрость.

— Я не могу ответить на твой вопрос, девонька. Это твой путь. И пройти ты его можешь только сама. Одна. Или... с попутчиками по дороге. — Он прищурился. — И знаешь что? Я считаю, Фенрир — не такой уж и плохой попутчик. Упрямый, да. Глупый иногда. Но вполне надёжный.

Я молчала, переваривая его слова. Они были простыми, грубыми, но в них была какая-то непреложная истина. От них стало легче. Сам того не ведая, этот угрюмый, сильный человек с кровью тролля в жилах помог мне взбодриться. Не обесценил мою боль, а просто... расставил всё по местам. Да, это часть меня. Но не вся я.

Бьёрн, увидев, что я задумалась, крякнул и снова взялся за инструменты.

— А сейчас, Элинор, я был бы очень рад, если бы ты пошла на кухню и исполнила свой долг экономки. Нет, я не сексист, — он поднял руку, будто отстраняясь от обвинения. — Я даже ещё не могу привыкнуть к этому современному слову. Но то, что ты готовишь, гораздо вкуснее, чем у Перхильды, и уж точно съедобнее, чем может получиться у Фенрира. Вообще, его белковая диета меня пугает. Ты уж что-нибудь с этим сделай.

Я невольно издала короткий смешок.

— Серьёзно, — продолжал он, делая вид, что очень сосредоточен на рукоятке. — Я хочу есть. Знаешь, сколько сил нужно, чтобы выточить кинжал из кремня? Не знаешь? То-то же! Старина Бьёрн заслужил немного женской заботы! Мясца какого, картошечки... Ну, или что там у вас, городских, в ходу.

Я встала с ящика, чувствуя, как онемевшие ноги покалывают. Но на душе было уже не так тяжело. Не светло, нет. Зато появилась какая-то опора.

— Хорошо, хорошо, — сказала я, подходя к двери. — Я подумаю, что можно сделать. Может, даже испеку что-нибудь. Только не обещаю, что будет «как у городских».

— Лишь бы не как у Перхильды! — крикнул он мне вслед. — Та в прошлый раз суп такой сварила, что я был готов умереть голодной смертью!

Я вышла на морозный воздух, и он снова ударил мне в лицо. Но теперь это было не больно, а бодряще. Я сделала глубокий вдох, глядя на тёмную линию леса за полями. Лес... Крампус... Всадники... Всё это было частью этого места. И теперь, выходит, частью меня.

Я не знала, что с этим делать. Но паника отступила, сменившись усталым, но твёрдым принятием. Бьёрн был прав. Путь предстоит пройти самой. Но, возможно, не совсем одной.

С этим странным, горько-сладким осознанием я направилась обратно к дому, чтобы накормить недотролля-самогонщика и, может быть, найти в простых, ясных действиях ещё немного своего нового, шаткого равновесия.