О том, как легко женщинам здесь приходилось отделять любовь от власти, нежность от приказа, защиту от клетки.

— “Если он захочет мести, останови его. Месть даст Хравну смерть святого. Правда даст Хальвдану жизнь без лжи”.

Эйрик закрыл глаза.

Я смотрела на него и понимала: Рагнхильд знала его лучше, чем он сам хотел бы.

Гудрун коснулась края бересты взглядом.

— Последнее почти стерлось.

— Попробуй, — сказала я.

Она подвинула светильник.

Руна подняла его выше.

Крошечный огонь дрогнул.

— “Лив… если тебя назовут ведьмой… помни… ведьма — это имя, которое дают женщине, когда боятся её правды”.

Тора тихо села на лавку.

Как будто ноги её больше не держали.

А я не могла вдохнуть.

Лив.

Рагнхильд писала Лив.

Женщина, умирающая после родов, доверила правду девушке, которую потом сделали ведьмой. Не потому что Лив была нечистой. А потому что она знала.

Знала слишком много.

И я вдруг почувствовала, как где-то внутри этого чужого тела что-то сломалось.

Не больно.

Наоборот.

Как верёвка, которую слишком долго тянули на горле.

Лив не была безумной.

Не была предательницей.

Не была просто бедной девкой, которую удобно утопить.

Она несла чужой голос, пока её не заставили замолчать.

Я прикрыла глаза.

На миг мне показалось, что за спиной стоит кто-то ещё.

Худая девушка с рыжеватым отливом в волосах. Сбитыми коленями. Грязными пальцами. Испуганная. Упрямая.

Не благодарная.

Нет.

Лив, наверное, не стала бы благодарить.

Она бы сказала: “Долго же ты”.

Я почти улыбнулась.

И тут береста треснула.

— Нет!

Я наклонилась, но поздно. Нижний край распался на тонкие волокна. Я застыла, боясь пошевелиться.

— Осторожно, — сказал Коль, будто это могло помочь.

— Спасибо. Я собиралась ударить её молотом.

Руна тихо пискнула:

— Там ещё знак.

Я замерла.

— Где?

Она показала на нижнюю часть, почти распавшуюся.

Не текст.

Маленький выцарапанный знак.

Не руна. Не буква.

Птица с расправленным крылом.

И под ней — короткая линия, похожая на перевёрнутый крюк.

Ингрид вдруг побледнела.

— Что? — спросила я.

Она не ответила.

Эйрик повернулся к ней.

— Ингрид.

Она смотрела на знак так, будто он был не на бересте, а на её собственной коже.

— Это не знак Волчьего дома, — сказала она.

— Чей? — спросил Свейн.

Ингрид подняла глаза.

На миг я увидела в них не холодную дочь Хакона.

А женщину, которая поняла, что пол под ней тоже может провалиться.

— Это старый знак южного берега. Не нашего рода сейчас. Старой клятвы. Его ставили на письмах, которые шли через людей моего отца много лет назад.

Хакон.

Воздух стал тяжелее.

— Рагнхильд была с южного берега? — спросила я.

Эйрик ответил:

— Её мать — да.

— Значит, она могла знать знак?

— Могла, — сказала Ингрид. — Но не стала бы ставить его просто так.

— Что он значит?

Ингрид помолчала.

— “Свидетель под защитой”.

Свидетель.

Я посмотрела на бересту.

На красную ткань.

На Эйрика.

— Рагнхильд не просто оставила письмо Лив, — сказала я. — Она пыталась сделать его защищённым свидетельством.

Свейн тихо присвистнул.

— А кто должен был принять такую защиту?

Ингрид не отвела взгляда.

— Тот, кто признавал южную клятву.

— Хакон? — спросила Гудрун.

Ингрид не ответила сразу.

Потом сказала:

— Мой отец должен был.

Тишина стала опасной.

Не просто новой уликой.

Новой трещиной.

Хакон приехал с союзом, с дочерью, с требованиями чистого дома. Но если знак Рагнхильд был связан с южной клятвой, значит, он мог знать. Или должен был узнать. Или кто-то не дал письму дойти до него.

Эйрик сделал шаг к двери.

— Позвать Хакона.

— Нет, — резко сказала Ингрид.

Все повернулись к ней.

Она сама, кажется, удивилась своему голосу. Но не отступила.

— Не сейчас. Не при Хравне. Не при Асгейре. Если мой отец узнает при полном доме, он выберет честь рода раньше правды. Дайте мне говорить с ним первой.

Эйрик смотрел на неё.

— Ты просишь время?

— Да.

— В этом доме слишком много зла выросло из просьб подождать.

Ингрид побледнела ещё сильнее.

Но выдержала.

— Я не прошу молчать. Я прошу не дать мужчинам превратить женское письмо в повод для новой войны до того, как мы поймём, кто его остановил.

Гудрун тихо сказала:

— Она права.

Эйрик повернулся к ней.

— Ты тоже?

— Да. Если знак южного берега, Хакон должен отвечать. Но если бросить ему это перед всеми, он станет защищать себя, а не правду.

Я посмотрела на Эйрика.

Он понял.

Ему это не нравилось.

Но понял.

— До рассвета, — сказал он.

— До рассвета, — повторила Ингрид.

Странно, как это слово снова возвращалось.

До рассвета.

В этом доме всё важное почему-то должно было дожить до утра.

Я аккуратно положила бересту на чистую ткань.

— Её нужно хранить сухо. Не трогать руками. Не дышать на неё толпой. И если кто-нибудь скажет “сжечь”, я лично воткну ему в ладонь этот чудесный нож Коля.

Коль кивнул:

— Нож хороший.

— Я знаю.

Эйрик смотрел на бересту.

— Она думала, я выберу дом вместо правды.

Никто не ответил.

Потому что мёртвая женщина имела право на свои слова.

Он тихо продолжил:

— И была права.

Вот это было хуже любого крика.

Тора подняла голову.

— Тогда сделай так, чтобы она ошиблась хотя бы после смерти.

Эйрик посмотрел на неё долго.

Потом кивнул.

— Хравна держать отдельно. Без его людей. Асгейра найти. Хакона не выпускать из дома без моего слова. Свейна — к Арни. Коля — к дверям. Гудрун…

— Уже знаю, — сказала она. — Женщины будут смотреть, кто куда ходит. Мужчины думают, что если у них меч, то они невидимы.

Свейн хмыкнул:

— Поэтому мы и умираем чаще.

Руна всё ещё держала светильник.

Пламя дрожало у неё в руках.

Я осторожно взяла бересту на доске и перенесла к полке.

Внутри было странно пусто.

Не спокойно.

Просто слишком много голосов вошло в меня за эту ночь: Лив, Рагнхильд, Арни, Фрейдис, Хельга, Хравн, Эйрик. Каждый тянул в свою сторону.

А я всё ещё должна была дышать, лечить и не дать этой хрупкой бересте умереть окончательно.

У двери раздался шум.

Быстрые шаги.

Потом голос Бьёрна:

— Ярл!

Эйрик вышел первым.

Я — за ним, потому что уже знала: если люди кричат после слов “Хравн”, “Хакон” и “Асгейр”, ничего хорошего там не лежит.

В большом доме у очага стояла Сигрун.

Без плаща.

С распущенными волосами.

На щеке кровь. Не её, кажется. Или не только её.

Она держала за воротника мальчишку из людей Асгейра — того самого, что часто бегал между амбаром и причалом. У мальчишки тряслись губы.

— Нашла у задней двери, — сказала Сигрун. — Пытался уйти к старой тропе.

— Кто? — спросил Эйрик.

Сигрун бросила мальчишку на колени.

Тот всхлипнул.

— Асгейр велел, — выдохнул он. — Сказать Орму, что бересту нашли. И что Хравн должен молчать до огня.

— До какого огня? — спросила я.

Мальчишка поднял на меня испуганные глаза.

— До того, который сожжёт святилище.

За спиной кто-то вскрикнул.

А я вдруг поняла.

Если святилище сгорит, пропадёт всё, что ещё можно найти.

Следы трав.

Ящики.

Другие письма.

Может быть, имя человека, который стоял рядом с Хравном.

Эйрик схватил плащ.

— Бьёрн!

Но снаружи уже ударил крик.

Далёкий.

С улицы.

— Огонь!

Дверь распахнулась, и в дом ворвался запах дыма.

Не очажного.

Другого.

Жадного.

Горького.

Свейн выругался: