Я не посмотрела на него.

Если смотреть на каждую змею, можно забыть, где пациент.

А сейчас пациентом была береста.

— Мне нужен пар, — сказала я. — Тёплый, не кипящий. Чистая доска. Тонкий нож. Мягкая ткань. Свет. И чтобы никто не дышал мне в затылок, иначе я начну кусаться.

Коль тут же сказал:

— Нож есть.

— Конечно есть. У вас на любую эмоцию нож.

Гудрун уже распоряжалась:

— Аста, воду. Руна, светильник. Сольвейг, доску. Не эту, чистую. Чистую, я сказала!

Руна появилась у стола быстрее, чем Коль успел нахмуриться.

— Ты должна быть у детей, — сказал он.

— Хельга спит. Тора сказала, можно.

Тора подняла брови.

— Я сказала “стой тихо и не путайся под ногами”.

— Это почти можно.

Я не выдержала и коротко фыркнула.

Хорошо.

Если я ещё могу смеяться над Руной, значит, окончательно не сошла с ума.

Мы перенесли всё в лечебную кладовую. Не потому что там было безопаснее — в этом доме сейчас не было безопасных мест. Просто там у меня были стол, свет, вода и ощущение, что хоть над чем-то я имею право командовать.

За дверью поставили Бьёрна и двух воинов.

Хравна оставили у очага под стражей.

Он не сопротивлялся.

Это мне не нравилось больше всего.

Человек, который уверен в своей правоте, кричит. Человек, который уверен в чужой ошибке, ждёт.

Хравн ждал.

В кладовой стало тесно. Я, Эйрик, Гудрун, Тора, Коль, Свейн, Ингрид — да, она тоже пришла, молча и без спроса. Хакон остался в большом доме. Асгейр тоже. Слишком удобно для обоих.

— Ей нельзя здесь быть, — сказала Тора, кивнув на Ингрид.

Ингрид даже не моргнула.

— Мне много куда нельзя, если слушать старших женщин.

Гудрун сухо сказала:

— Здесь не женская половина. Здесь улика.

— Именно поэтому я здесь, — ответила Ингрид. — Мой отец завтра будет говорить о союзе, законе и чистоте дома. Я хочу знать, где правда, пока мужчины не пересказали её так, как им удобно.

Я посмотрела на неё.

Она выдержала мой взгляд спокойно.

Не подруга.

Нет.

Но уже и не просто угроза.

Эйрик сказал:

— Пусть останется.

Тора недовольно поджала губы, но спорить не стала.

Я положила бересту на чистую доску. Рядом поставили чашу с горячей водой. Пар поднимался тонко, осторожно. Я держала свёрток над ним, не слишком близко, считая вдохи.

— Что ты делаешь? — спросил Коль шёпотом.

— Возвращаю ей влагу.

— Кому?

— Бересте.

— Дерево тоже лечишь?

— Сегодня да. Завтра, может, стены начну.

Свейн тихо хмыкнул:

— Хорошо бы крышу. Течёт у северного угла.

— Запишу в очередь после свидетелей, детей и мёртвых жён.

Эйрик не отреагировал.

И от этого стало стыдно за шутку.

Не потому что она была плохая. А потому что я опять пряталась за ней, как за щитом.

Береста чуть размягчилась. Совсем немного. Этого могло хватить. Или я сейчас уничтожу единственный голос Рагнхильд.

Руки начали дрожать.

Я положила свёрток на доску и упёрлась ладонями в край стола.

— Вара? — тихо спросила Гудрун.

— Сейчас.

Я вдохнула.

В моём мире такие вещи делали бы реставраторы. В перчатках. Под лампой. С инструментами, названия которых я даже не знала. А я стояла в дымной кладовой IX века, с самодельным ножом, чашей пара и людьми, которые ждали, что я раскрою тайну убийства.

Нормальная смена.

Просто без кофе.

— Если сломается, — сказала я, — это не потому, что я ведьма или не ведьма. Это потому, что вещь старая.

Эйрик ответил не сразу.

— Я понимаю.

— Нет, — сказала я. — Вы все сейчас должны понять. И услышать. Старые вещи ломаются. Мёртвые не обязаны нам говорить только потому, что нам наконец стало нужно.

Тишина.

Потом Ингрид сказала:

— Хорошо сказано.

Тора буркнула:

— Открывай уже, пока я не умерла от твоей мудрости.

Это помогло.

Я поддела край бересты тонким ножом.

Медленно.

Очень медленно.

Волокна сопротивлялись. Один край треснул, и я замерла так резко, что даже дышать перестала. Руна, стоявшая у светильника, зажмурилась.

— Не умерло, — сказала я. — Пока.

Коль выдохнул.

— Я не знал, что можно так бояться коры.

— Добро пожаловать в мою жизнь.

Ещё движение.

Ещё.

Свёрток раскрылся.

Не полностью, но достаточно.

На внутренней стороне были знаки.

Неровные. Темные. Местами расплывшиеся. Женская вязь, как сказала Тора. Не руны для камня. Не резкие удары ножа. Больше похоже на спешные линии, выцарапанные чем-то тонким.

— Кто читает? — спросила я.

Тора наклонилась.

Побледнела.

— Я могу.

Но голос у неё был такой, что я сразу поняла: не может.

Гудрун подошла ближе.

— Я тоже знаю часть вязи.

— Читай, — сказал Эйрик.

Гудрун посмотрела на него.

— Если там её слова, я прочту всё. Не только то, что тебе будет легче услышать.

— Всё, — сказал он.

Одно слово.

Я осторожно придержала бересту двумя тонкими палочками, чтобы не касаться пальцами.

Гудрун наклонилась к свету.

И начала читать.

— “Лив. Если ты нашла это, значит, я уже не могу говорить”.

Эйрик закрыл глаза.

Но остался стоять.

— “Не верь чаше, которую благословил Хравн. Тора дала мне горькое от боли, но не оно жжёт мне рот. Вторую чашу принесли после молитвы. Я видела руку с серебром”.

Орм.

Коль выругался.

Свейн тихо сказал:

— Волчий зуб на кольце.

Я не смотрела на Эйрика.

Не могла.

Гудрун продолжила, и голос её стал ниже:

— “Если я умру, не дай им сказать, что это Хальвдан забрал мою жизнь. Ребёнок не виноват. Скажи ему, когда сможет слышать”.

Горло сжало так, что стало больно.

Хальвдан.

Маленький мальчик, который годами думал, что родился ценой матери.

Рагнхильд знала.

Даже умирая — знала, что его надо защитить.

Эйрик отвернулся.

Не ушёл.

Но отвернулся к стене.

Плечи у него стояли ровно. Слишком ровно.

Гудрун сглотнула.

— “Эйрик не поверит мне, если я скажу сама. Он будет искать вину в себе или в богах, но не там, где она стоит у его двери. Он слишком долго слушал тех, кто говорит тихо”.

Хравн.

И не только.

Я подняла глаза.

Асгейра в комнате не было.

Очень удобно.

— Дальше, — сказал Эйрик.

Голос был глухой.

Гудрун посмотрела на бересту.

— “Лив, ты видела больше, чем должна. Если сможешь, спрячь ткань у камня старой Храфнхильд. Если не сможешь — отдай Сигрун. Она боится, но у неё честные глаза”.

Сигрун.

Мне захотелось позвать её.

Чтобы она услышала.

Чтобы знала: Лив не проклинала её за страх. Доверяла. Даже тогда.

— “Не иди к Хравну одна. Не пей из чужих рук. Не давай Хальвдану пить из чужих рук”.

Вот откуда предупреждение.

Вот почему Лив говорила мальчику то, что все назвали ведьминой дурью.

Гудрун остановилась.

— Там ещё.

— Читай, — сказал Эйрик.

— Черты слабые.

— Читай.

Она наклонилась ниже.

— “Если Эйрик спросит, почему я молчала, скажи: потому что боялась не смерти. Боялась, что он выберет дом вместо правды, как все мужчины, которым дают слишком много власти”.

В кладовой стало очень тихо.

Даже огонь будто перестал трещать.

Я смотрела на бересту.

На тонкие линии.

На голос женщины, которая умирала и всё равно видела этот дом яснее живых.

Эйрик медленно повернулся обратно.

Лицо у него было белым.

Не серым от усталости.

Белым от удара, который пришёл из прошлого и попал точно.

— Дальше, — сказал он.

Гудрун помолчала.

— “Я любила его. Но любовь не делает мужчину правым”.

Ингрид едва заметно опустила взгляд.

Я тоже.

Эти слова почему-то ударили и меня.

Не о Рагнхильд только.

Обо мне.

Об Эйрике.