— Я и не собиралась любоваться окрестностями.

— К Хальвдану подходишь, когда рядом Тора, Гудрун или я.

— Если ему станет хуже ночью?

— Позовут меня.

— А если вы будете спать?

— Меня разбудят.

— А если пока вас будят, он перестанет дышать?

Тишина.

Я видела, как ему не нравится этот вопрос. Потому что он был не дерзким. Он был точным.

— Тогда зовут тебя сразу, — сказал он наконец. — Но стражник идёт рядом.

Я кивнула.

— С раненым?

— Гудрун решает, можно ли вести его сюда.

— Гудрун не лекарка.

— Но она знает мой дом.

Гудрун подняла подбородок. Ей это понравилось, хотя она не показала.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда если Гудрун говорит, что человек нуждается во мне, никто не спорит у двери.

— Кроме меня.

— Вы каждый раз будете лично проверять порезы, кашель, роды и гной?

Эйрик посмотрел на меня.

— Роды?

— Иногда женщины рожают. Случается.

Гудрун хмыкнула громче.

— Эта права, ярл. Даже твой приказ тут мало что меняет.

Вот теперь угол его рта дрогнул точно.

На миг.

Очень коротко.

Но я увидела.

— Что ещё? — спросил он.

— Мне нужна помощница.

— Нет.

— Вы даже не спросили зачем.

— Нет.

— Вода сама не носится. Ткань сама не стирается. Раненые сами не держат повязки. И если я буду делать всё одна, то либо упаду, либо начну убивать людей усталостью.

— У тебя будет стражник.

Я посмотрела на стражника у двери. Тот сделал вид, что не слышит.

— Он будет стирать ткань?

Гудрун кашлянула.

— Я бы посмотрела.

Стражник покраснел.

Эйрик задумался.

— Кого?

Я сразу хотела сказать: Асту.

Потому что Аста уже помогала. Потому что была тихой, внимательной и, главное, не смотрела на меня как на ходячее проклятие каждую секунду.

Но я вспомнила её слова: “Не говори, что спрашивала меня”.

Если я назову её сейчас, привяжу к себе. А я всё ещё была опасностью.

— Ту, кого даст Гудрун, — сказала я.

Ключница посмотрела на меня резко. Поняла.

Умная женщина.

— Дам девку, когда смогу, — сказала она. — Но если начнёшь учить трэлей дерзости…

— Я учу мыть руки.

— Это иногда одно и то же.

Эйрик оглядел кладовую ещё раз.

— Будет так. Это место — для лечения. Ткань получишь по счёту Гудрун. Воду — кипятить. Инструменты — Коль сделает, если поймёт твои слова. За пределы дома не выходишь без приказа. К больным идёшь под надзором. С Хальвданом — не остаёшься одна.

Каждое условие ложилось на меня как камень.

Но между камнями оставались щели.

В этих щелях можно было дышать.

— И ещё, — сказала я.

Гудрун почти простонала:

— Боги, девочка…

Эйрик медленно повернул голову.

— Ещё?

— Если вы хотите, чтобы я спасала ваших людей, перестаньте угрожать мне смертью каждый раз, когда я говорю неприятную правду.

Он посмотрел на меня так, будто я попросила отдать мне его меч.

— Ты хочешь, чтобы я позволил тебе говорить всё?

— Нет. Я хочу, чтобы вы отличали дерзость от диагноза.

— Диагноза?

— От правды о болезни.

— Правда бывает опасна.

— Болезнь опаснее, когда о ней молчат.

Мы стояли друг напротив друга, и на этот раз это был не спор пленницы с хозяином.

Это было что-то другое.

Он давил властью.

Я давила необходимостью.

Ни у кого из нас не было мягкого места для уступки. И всё же мы оба уже понимали: если он сломает меня полностью — потеряет лекарку. Если я сломаю его власть при людях — потеряю защиту и, скорее всего, голову.

Эйрик первым отвёл взгляд.

Не вниз. Просто в сторону, к полкам.

— Ты будешь говорить мне правду о болезни, — сказал он. — Но не будешь позорить моих людей ради своего языка.

— Договорились.

— И не будешь говорить при каждом, что мой дом грязен.

Я помедлила.

— А если он грязен?

Гудрун за моей спиной тихо прошептала:

— Сейчас убьёт.

Но Эйрик только посмотрел на меня.

Долго.

Потом сказал:

— Тогда скажешь Гудрун.

— Мудро, — буркнула Гудрун. — Пусть сначала меня доводит.

На этом, кажется, совет закончился.

Эйрик вышел из кладовой, но у двери остановился.

— Вара.

Я подняла голову.

— Да?

— Ты просила место.

Он посмотрел на полки, на пустой угол, на чаши, на ткань.

— Вот оно.

Не подарок.

Не милость.

Не свобода.

Но место.

Моё первое место в этом доме.

Он ушёл.

Стражник остался у двери.

Гудрун молча сняла с пояса один из ключей. Небольшой, железный, тёмный от времени. Повертела в пальцах. Посмотрела на меня.

— Не думай лишнего.

— Я ещё ничего не подумала.

— У тебя лицо уже подумало.

Она вложила ключ мне в ладонь.

Тяжёлый. Холодный.

От лечебной кладовой.

Я сжала его пальцами и почему-то не смогла сразу вдохнуть.

В моём мире ключи открывали квартиру, шкафчик в ординаторской, машину, подъезд. Здесь ключ был не просто железом. Здесь ключ означал, что тебе доверили кусок дома. Пусть под надзором. Пусть с оговорками. Пусть потому, что без тебя неудобно.

Но доверили.

— Если потеряешь, — сказала Гудрун, — я сниму кожу с твоих рук и сделаю из неё мешочек для трав.

— Приятно, что вы верите в мою полезность.

— Я верю в свои ключи.

Она вышла.

Я осталась одна в кладовой.

Почти одна: за дверью стоял стражник, за стеной шумел дом, у очага кашлял Хальвдан, где-то Хравн наверняка уже объяснял людям, почему ведьме нельзя давать ключи.

Но в ладони у меня лежал холодный железный ключ.

Я медленно провела пальцем по его зубцам.

Пленница с ключом.

Смешно.

Опасно.

Почти надежда.

Вечером мы с Гудрун вымывали кладовую.

Точнее, я вымывала, Гудрун командовала, две девки носили воду, а стражник у двери делал вид, что всё происходящее ниже его достоинства. Пока Гудрун не сунула ему ведро.

— Держи.

— Я воин.

— Сегодня ты стойка для воды.

Он взял ведро.

Я отвернулась, чтобы не улыбнуться.

Мы сняли с полок старые свёртки, перебрали ткань, отложили то, что можно кипятить, и то, что годилось только на половые тряпки. Нашли три деревянные чаши без трещин, одну костяную иглу, моток льняной нити, крошечный нож с неудобной ручкой и связку трав, от которых Тора, увидев, пришла в ужас.

— Не трогай это.

— Я просто смотрю.

— Ты смотришь так, будто хочешь всё сварить.

— Пока не решила.

Тора выхватила связку.

— Молодые всегда думают, что мир начался с них.

Я устала спорить. Поэтому сказала мягче:

— А старшие иногда думают, что мир должен закончиться там же, где им удобно.

Она замерла.

Гудрун стукнула ведром о пол.

— Обе замолчали. Одна — потому что ведьма, другая — потому что старая и должна быть умнее.

Тора ушла, шурша травами.

Но не хлопнула дверью.

Тоже прогресс.

К ночи кладовая изменилась.

Не стала чистой по моим меркам. До моих мерок ей было дальше, чем до луны. Но пол уже не лип к подошвам, чаши стояли отдельно, чистые тряпки лежали в одном свёртке, грязные — в другом, вода грелась у маленького очага, а на полке появилась моя первая почти-медицинская зона.

Я села на лавку и устало прислонилась к стене.

Руки дрожали.

Не от крови сегодня. От работы. От холода. От странного чувства, что я сделала шаг внутрь этого мира и сама не заметила, как.

В дверь заглянул Хальвдан.

За ним сразу появилась Аста с испуганным лицом.

— Ему нельзя, — прошептала она. — Он сам…

— Конечно сам, — сказала я.

Хальвдан стоял в шерстяном плаще, бледный, но уже не прозрачный. В руках держал маленький деревянный молоточек Тора на шнурке.

— Отец сказал, тебе дали место.

Я посмотрела на ключ в ладони.

— Похоже на то.

— Теперь ты останешься?