Достаю трубку, прячу её под одеяло, стискиваю челюсть ещё плотней и быстро печатаю:

Корнев: Ты не имела права. Ты должна была обсудить это со мной. Когда ты говоришь, что будешь со мной всегда —. ты должна принимать меня, моё прошлое и уважать мои решения. Я хотел выйти, но не так. Я был готов рискнуть собой, но никого при этом не подставлять. Я не подпишу то, что ты хочешь. Я буду отстаивать свои признания до последнего. Завтра я заявлю тебе отвод, с другими людьми у меня получается договариваться намного лучше. Наверное, зря мы встретились. Я ценил в тебе то, что ты принимаешь мои грехи, как данность, но я не просил их отпускать. Можешь считать, что с сегодняшнего для ты для меня просто — гражданин начальник.

Не жду ответа. Отключаю телефон.

Есеня

— Это что такое? — взвывает Болдин, едва не выпрыгивая из кителя.

Передо мной бахает его кулак, припечатывающий к столу лист бумаги, исписанный от руки. Я подскакиваю, морщусь, а потом бегло пробегаюсь по нему глазами. Какое же дерьмо…

— Это что такое, я тебя спрашиваю! — орёт ещё громче.

Это отвод, который Корнев обещал мне выкатить. Не обманул. Написал, что мы находимся в отношениях с первых дней моего приезда в Белый Лебедь. Грудь сводит тяжелым спазмом, пальцы дрожат, живот заходится новой ноющей болью. Я опускаю голову вниз.

— Почитай! — Болдин красный, как рак, — Ты совсем ополоумела, Веллер?! Ты просила снять с него браслеты?! Выпускала его из аквариума?!

— Нет, — отвечаю тихо и спокойно.

— Он пишет, что выпускала! И там и здесь! — Александр Иванович заходится в припадке.

— Мало ли, что он пишет, — вздыхаю я, — А если он завтра напишет, что у него были гомосексуальные связи с Черненко, мы тоже в это поверим?

— Ты из меня дурака не делай!

— Да не делаю я! Блефует Корнев, чтобы время оттянуть. Не хочет давать новые показания. Ждёт пока ему заменят следователя.

Из-за Шуйко Болдин тоже в истерике. Мне казалось, отдел будет переживать и расстроится, когда я сообщу о своем уходе, но похоже все будут только счастливы. Черненко пока живой, хоть и выглядит как покойник. Официальная версия — что Корнев либо торчок, который сам не понял, что произошло, либо прикрывает Шуйко специально, взяв вину на себя, чтобы на них обоих не повесили «группу лиц по предварительному сговору». Но баба потекла, расчувствовалась и решила признаться.

— Пиши мне, в какие даты ты у него была! — передо мной грозно приземляется пустой листок.

Немного подумав, пишу.

Ну всё, мне пизда! Сочинять бессмысленно, всё равно поднимут настоящую информацию. Борис Аркадьевич возможно будет помалкивать, прикрываясь пятую точку, но мой эпизод с воображаемым полиграфом сразу всплывет. Уговариваю руку не трястись, пока возвращаю лист Болдину. Он смотрит на него прищурившись, а потом хватается за телефонную трубку, стационарного телефона.

— Ты писала допросы на видео? — говорит злобно, пока идут гудки.

— Нет…

— А почему?

— Так он же свидетелем был. Необязательно…

— Ёбаный насрал! Доигрался хуй на скрипке! — вскрикивает обиженно Болдин, а мне хочется и смеяться и плакать, — Алло! Да! Кто говорит?

Внутри снова все сдавлено прессом. Зато больше ничего не болит, кортизол стукнул так, что на этом ощущении я смогу протянуть пару недель без еды и воды.

— Михайлов? — слишком громко басит Александр Иванович, — Ты мне скажи! У вас там пыжик сидит. Корнев. Веллер ведет. Его куда-нибудь , кроме допросной выводили?

Звуки разбиваются о череп и оседают в голове тяжелым гулом. В груди словно разлили ведро цемента, сердце громко колотится, пытаясь пробиться сквозь него наружу. Кожа лица горит.

— Отцепляли его?

Внутри всё падает, будто проваливается вниз, этаж за этажом, с тяжелыми хлопками. Я просто дышу. Медленно. Носом. Не дергаюсь.

— Из «стакана» не выходил? — продолжает Болдин, — Понял!

Трубка громко падает, Болдин кидает на меня тяжелый взгляд. Но ярости в нём значительно меньше. Господи! Михайлов! Большое тебе спасибо! Я тебе таких сплетен насобираю, с ума сойдешь!

— Александр Иванович, — я жалобно морщу брови и смотрю на него щенячьими глазами, — Корнев знает, что я знаю, что он никого не убивал. Я думаю, первый, второй и третий — причастны к пропаже детей, но по каким-то причинам не попали в разработку. Их убийства — скорее всего месть родителей, которые вели свое расследование. Первые два — стопроцентные висяки, если никто не признается — ими и останутся. Но адвокат Корнева принес мне его биллинг и медицинскую карту, которые ранее не запрашивались. Мы не можем их игнорировать — у Корнева алиби. Он не хочет давать показания, чтобы не подставлять Черненко, с которым у него сложились доверительные отношения во время первого следствия. Черненко спрашивал его о причастности к похожим делам — Корнев говорил: да, это я. Он искал этих детей, может ему голову перемкнуло…

— Получается у тебя есть список подозреваемых? — сосредоточенно спрашивает Болдин.

— Частично. Но кроме Шуйко не могу никого подписать.

— А ты лучше старайся!

— А надо? — я колко на него смотрю, — Что лучше, новая палка из-за которой всплывет информация о том, что у нас орудовали педофилы, пока мы непонятно куда смотрели? Или пару висяков? (*палка — раскрытое преступление)

Это моя единственная надежда на помощь со стороны руководства. Задетая честь органов. Самолюбие. Страх, что прилетит свыше. Нас часто обвиняют в бездействии или в плохой работе. Но люди не понимают, что это не волшебство. Что всегда есть минимальный процент вот таких дел, о которых вовремя не сообщили, на каком-то этапе недоглядели, не смогли собрать достаточное количество улик. Их лупят дубинками, выбивая показания, когда все внутренние сигналы кричат, что это сделали они — они пишут жалобы о полицейском беспределе. Неблагодарная работа. И выработанная система, в которой мы крутимся маленькими винтиками, поддерживая один большой организм, в котором иногда бывают сбои. Мы можем надавить на Королёву и остальных, и раскрыть четыре убийства. Но никто не скажет за это спасибо. Это будет гигантский скандал, по поводу бездействия полиции и общественный резонанс, с сюжетами по каждому каналу, что родителям лично пришлось искать преступников.

— Да перегидрит твою перекись водорода... — цокает Болдин, явно понимая, что я имею ввиду.

— Я Шуйко минималку обещала. Дочь — совершеннолетняя, может присяжных запросить. Есть сын с ДЦП. Корнев видимо будет настаивать на своих показаниях. Топор её, угол ударов подходит под её рост… Что делать?

— Муравью хуй приделать! — взвизгивает Болдин, — Иди отсюда! Чтобы мои глаза вас всех не видели!

Я бегло поднимаюсь со стула, мне и самой хочется поскорее отсюда сбежать. Но перед тем как выйти, я внимательно вглядываюсь в лицо Александра Ивановича, держась за ручку двери.

— Вы удовлетворите отвод Корнева? Или я продолжаю заниматься? — спрашиваю взволнованно.

— Занимайся! Официально пока ничего не проводи. Полностью мне распиши: кто, кого, когда. Какие дети пропадали, что указывает на связь с убитыми. Делай, что хочешь, но если после очной ставки Корнева с Шуйко их показания не будут совпадать: бабе — психиатрическую экспертизу и домой. Скажи, что государство её прощает. За дебилами мы не бегаем, если Корнев хочет сидеть — пусть сидит, — рычит Болдин.

Киваю и быстро скрываюсь за дверью.

Я так и думала. Признания мало. Мне нужно доказать ее вину, а пока доказана вина только Сергея. Если бы он начал говорить — было бы намного лучше, а так проще сказать, что к нам пришла сдаваться сумасшедшая женщина, которая сообщает, что убила Кравченко, Кеннеди и Талькова. Приняли, провели проверку — отпустили домой или на лечение.

В кабинете у меня начинается форменная истерика. Слёзы льют водопадом. Всё плохо и не понятно, что нужно сделать, чтобы стало хорошо. Дебил, как его назвал Болдин, обиделся, бросил меня и не отвечает на сообщения. Написал на меня донос, а потом подрался с сокамерником и сидит в ШИЗО. Шуйко смотрит на меня такими глазами, будто я пустила её жизнь под откос, и явно обо всем жалеет, а я умираю от чувства вины. Черненко со мной даже не здоровается. И я не могу бухнуть или покурить, потому что как только открываю бутылку или достаю из пачки сигарету — к горлу подкатывает, тело пробивает испарина и ещё минут двадцать кружится голова.